— Но спонсирование-то у него остается? Род ведь платит? — уточнил я, хотя уже догадывался об ответе.
— Остается. Ровно та же базовая стипендия, что и у меня в начале. Но я показываю результаты, и это все видят. А он отстает по всем фронтам. Это тоже все понимают. И ученики, и преподаватели, и даже служки. И другие ученики его за это возненавидели. За то, что он занял чье-то место, на которое мог претендовать кто-то более достойный, что получает деньги, которые кто-то более способный мог бы превратить в реальный прогресс. За то, что он наглый халявщик. Это не мои слова, если что.
Она замолчала на секунду, сжав губы в тонкую белую ниточку.
— Я… первое время пыталась за него заступиться. Объясняла тем, кто особенно усердствовал, что это мой брат, что он не виноват, что просто попал в ситуацию… Кровь есть кровь, я не могла иначе. Но потом увидела, как он на это реагирует. Ни капли благодарности, ни понимания. Он считал, что это само собой разумеется. Что я обязана, потому что я его сестра и теперь у меня есть вес. В какой-то момент и вовсе начал требовать, чтобы я с ним занималась и помогала с учебой. И тогда я вспомнила, как он предал тебя. Как мама чуть не умерла, получив ту рану. Как он смотрел тогда — с торжеством и ненавистью. И перестала ему помогать. Совсем. Сейчас мы не общаемся. Я делаю вид, что его не знаю, если проходим в одном коридоре. И он меня тоже игнорирует.
— И что с ним теперь?
— Его прессуют. Не физически: на открытые побои никто не решится — все-таки формальное покровительство рода. Но морально, психологически, в бытовом плане… Постоянно. Насмешки, обидные прозвища, мелкие, но едкие пакости. Его игнорируют на групповых занятиях, с ним не хотят работать в парах, его записи «случайно» теряют. Он остался один. Совсем, абсолютно один.
Я слушал, и внутри, в самой глубине, где еще теплилась старая, невысказанная обида деревенского мальчишки, которого годами травили и били, что-то холодно щелкнуло.
Да, это было возмездие. Почти идеальное и произошедшее вообще без моего участия. Тот, кто годами топтал других, считая себя вправе, теперь оказался на самом дне, затоптанный теми, кого он, наверное, втайне всегда считал себе ровней, к кому стремился.
В этом крылась жестокая ирония. И чувство свершившегося возмездия было бы невероятно приятным, но было одно «но».
Я мысленно поставил рядом образ нынешнего Феди и понял: он уже не враг. Он — ничто. Пустое место. Жалкое, сломленное существо, которое даже ненавидеть уже не получалось. Тратить на него эмоции, даже негативные, даже эту мимолетную сладость торжества — это признать, что он все еще что-то для меня значит. Что все еще занимает место в моей голове. А он не стоил этого.
Ни моего внимания, ни моего злорадства. Пусть горит в своем аду, который сам и выбрал, сделав тот донос. Это его выбор и его судьба. Не моя.
Выдохнул, и это мелкое чувство удовлетворения улетучилось вместе с паром, оставив после себя лишь пустоту и легкое, почти безразличное презрение к тому, во что он превратился.
— Жалеть его не стоит, — сказал я вслух больше для констатации факта, чем для Фаи. — Он получил ровно то, что заслужил.
Фая молча кивнула, хотя я и видел, что, в отличие от меня, в душе она все еще переживает за брата. И не мог ее за это винить.
Посмотрел на ее уверенное, освещенное фонарями лицо, на котором читалась усталость, но и твердая решимость, и вспомнил ее слова о друзьях, о внимании, которое ей оказывают, о репетиторе из рода.
— Ты сама, Фая, — начал я, тщательно подбирая слова, чтобы это звучало не как поучение, а как обмен наблюдениями равных, — будь осторожна с этими… друзьями. С теми, кто сейчас вокруг тебя.
Она нахмурилась, но не обиделась и с каким-то ожиданием продолжения повернула ко мне голову.
— Они тянутся к тебе из-за твоего таланта. Из-за потенциала. Из-за того, что ты — будущая ценная единица в системе рода Топтыгиных. Возможно, даже с правом на имя. Это нормально для этого мира. Так все устроено. Но помни: если что-то пойдет не по плану… если твой прогресс замедлится, или если в роду вдруг по каким-то причинам решат тебя подвинуть, их отношение может измениться на ровно противоположное. Доверять можно, иначе сойдешь с ума. Но не забывай, на чем именно держится это доверие и это внимание. Держи дистанцию. Всегда имей свой, отдельный план.
Фая слушала не перебивая, и в ее глазах не было ни наивного протеста, ни страха перед таким будущим. Лишь спокойное понимание.
— Я знаю, — сказала она тихо, но очень четко. — Вижу, как они смотрят на других, кто начинает отставать или не оправдывает надежд. Как разговоры становятся короче, как взгляды скользят мимо, как в столовую уже не зовут. И я не забуду, кто я и откуда пришла.
Она встретила мой взгляд и коротко кивнула.
Мы свернули на широкий проспект. Снег хрустел под сапогами, воздух был неподвижен и звонко-холоден. Разговор, исчерпав остроту личных тем, плавно перетек от конкретного к общему, к историям об устройстве академии, о странностях преподавателей, о курьезных случаях городской жизни.
Фая, чувствуя, возможно, интуитивно, что мне не хватает системных знаний об этом новом, сложном мире, начала неторопливо делиться тем, что узнала сама за месяцы учебы.
— … и вот, например, про самих Топтыгиных, — говорила она, — В академии на уроках истории их преподносят как древний и благородный род, чьи корни уходят в седую старину. Но я ради интереса посидела пару дней в библиотеке рода. И оказывается, всего пару сотен лет назад они не были дворянами вовсе. Никакого герба, никаких земель. Они были большой, очень профессиональной частной охранной службой. «Топтыгин и Компаньоны». Что-то вроде гильдии вольных мечников, только лучше организованных. Очень хорошей, элитной, дорогой. Сопровождали особо ценные обозы, охраняли склады с магическими артефактами, выполняли деликатные