А остальные две трети собравшихся… Их реакция была сдержаннее, осторожнее. Они перешептывались, пожимали плечами, смотрели то на молчащего, но улыбающегося Ратникова, то на нас с Червиным с открытым недоверием или с расчетливой, выжидающей осторожностью.
Среди них я нашел лишь двоих на уровне Сердца: сурового вида бородача с медвежьей фигурой (на средней стадии) и невысокого худощавого мужчину с острыми, порезаться можно, скулами и холодным взглядом из-под густых бровей (на начальной).
Остальные в группе также были в среднем слабее, чем в старой гвардии. Тут тоже были поздние и пиковые стадии Вен, но имелись и средние, и даже начальные.
Эти люди, судя по всему, были либо пришедшими со Стеклянным Глазом Ратникова изначально, либо теми, кто так или иначе присоединился к банде после бойни и теперь не мог для себя решить, кто — Червин или Ратников — подходит им больше как лидер.
Значит, тактический расклад был таким: у Червина меньше людей, но они в среднем качественнее, сильнее и преданы лично ему, почти фанатично. У Ратникова — явный численный перевес, но костяк его стороны был слабее, а лояльность не такой очевидной. Сам Ратников, кстати, тоже был на начальной стадии Сердца, что в его возрасте наверняка считалось хорошим результатом.
Выступление Червина изменило ситуацию, но не переломило ее кардинально. Оно дало понятную причину тратам, мобилизовало его верных бойцов, заставило их выйти из тени и громко поддержать своего лидера и меня.
Но оно же и четко обозначило линии разлома внутри банды. Теперь нужно было посмотреть на реакцию Ратникова и ответить соответствующе.
Ратников стоял неподвижно секунду-другую. Шок уступил место острому, хищному интересу. Он не стал спорить с фактом родства — это было бы бесполезно и глупо. Вместо этого сменил фронт атаки.
— Помощь сыну — дело, конечно, святое, Иван Петрович, — начал он. — Никто здесь спорить не будет. Отец должен поддержать кровь. Но вопрос-то заключается не в святости долга. Вопрос в ресурсах. Ты говоришь — вкладывал в парня. А из чьего кармана брал? Если из своего личного — никаких претензий. Хоть все состояние, хоть последнюю рубаху на него потрать, это твое право. Но если брал из общей казны, из того котла, который кормит всех нас… — он сделал выразительную паузу, — тогда это уже не только отцовский долг. Это растрата общих средств на личные нужды. И тогда мои слова остаются в полной силе.
Червин не дрогнул.
— Своих, отдельных денег у меня, Олег, нет. И нет уже лет десять, как ты прекрасно знаешь. Все, что я зарабатываю, идет в общий котел. Так было всегда, с самого основания Руки. Значит, и брать на чрезвычайные, жизненно важные случаи я имею полное право из того же самого котла. Сын, которого я только что, на склоне лет, нашел, которого нужно поставить на ноги — это и есть самый что ни на есть чрезвычайный случай. Или у тебя, племянник, другие правила? Ты бы своего сына, найдись он, бросил на произвол судьбы, чтобы не нарушить бухгалтерский баланс?
Он назвал его «племянником» не как родственника, а как младшего, обязанного уважать и подчиняться. Это явно был ответный укол, напоминание о статусе.
Ратников пренебрежительно махнул рукой. Он поймал другую, более уязвимую нить.
— Хорошо. Допустим, случай чрезвычайный. Но почему тогда ты скрывал это ото всех? Почему не поставил братию в известность сразу, как только он к тебе пришел? Мы бы поняли. Мы бы поддержали. Собрали бы общий фонд, помогли бы кровному сыну основателя. Вместо этого что мы видим? Тайно берешь деньги. Парень, которого никто не видит, как будто сквозь землю провалился. Это порождает вопросы, Иван Петрович. Очень серьезные вопросы. Не о долге, а о доверии.
— Я скрывал, потому что он сам попросил меня об этом. — Червин повернул голову ко мне. — Когда мы встретились, он сказал мне четко и по-взрослому: он на критическом, переломном этапе. На самой грани прорыва на пиковую, завершающую стадию Духовных Вен. Ему нужны были концентрированные ресурсы и абсолютное уединение, без глаз и ушей. Я предоставил и то и другое. Свою личную квартиру, полный покой. И никому ничего не сказал, чтобы его не тревожили, не отвлекали. Чтобы какие-нибудь ревнивые, недалекие умы, — он сделал многозначительную паузу, — не попытались помешать из зависти или страха. Я решил дать ему шанс сделать этот шаг в тишине. И только потом, когда он будет готов, когда он упрочит свой уровень, представить его вам всем. Как достойного наследника и как нового бойца для Руки.
В толпе снова прошелся низкий, заинтересованный шепоток: «Пиковая стадия Вен», «Восемнадцать лет, говоришь?», «Черт возьми…».
Среди этих бандитов, которые на собственной шкуре знали цену каждой ступени силы и время, нужное для ее достижения, эти слова имели немалый вес. Пик Вен в восемнадцать — это был уровень гения, будущей звезды, которую кланы с удовольствием забрали бы в свои академии.
Ратников засмеялся.
— Пиковая стадия Вен? В восемнадцать лет? Иван Петрович, ты меня извини за прямоту, но это звучит как красивая сказка для глупцов и простофиль. Даже в главном клане Топтыгиных, где отпрысков с пеленок пичкают чем ни попадя, достичь пика Вен к двадцати годам — это выдающийся результат, о котором трубят на всю волость. А тут… Беспризорник из детдома, боец подпольных боев… Без системного обучения, без поддержки клана? Прости, но я верю в железные законы этого мира, а не в чудесные находки на помойке.
Его слова, естественно, нашли отклик. Даже среди старой гвардии, среди тех, кто кричал «Кровь!», мелькнули сомневающиеся, задумчивые взгляды. Это было действительно слишком невероятно, слишком удобно.
Червин не стал вступать в словесные препирательства о вероятностях. Медленно повернулся ко мне, и в его темных глазах был немой вопрос. Он ждал моего подтверждения.
Я встретил его взгляд и кивнул. Четко, без колебаний. Конечно, я не был на пике Вен на самом деле. Зато находился на начальной стадии Плоти Духа, со времени турнира преодолев не одну стадию, а две. И если уже тогда я мог, пусть и не без труда, побеждать пиковые стадии, то теперь и подавно.
Получив ответ, он повернулся снова к Ратникову и к затихшей, затаившей дыхание толпе. Его голос стал тише, но от этого только весомее.
— Хорошо. Давай проверим. Устроим открытое испытание. Прямо здесь, перед всей братией. Пусть мой сын покажет, на что он способен.