Поэтому я приехала в Ирландию и влюбилась в нее, поняв, что теперь никогда отсюда не уеду.
В любом случае, это невозможно, учитывая то, что я беглянка.
И вот, Николас стоит в нескольких шагах от меня, а затем приближается, пока не встает прямо передо мной. Я делаю глубокий вдох, ощущая знакомый запах корицы и сосны – он пронизывает меня, заставляя грудь затрепетать от волнения. Как же я по нему скучала.
– Привет, – произносит он.
– Привет.
– Меня зовут Николас Теннисон Вудсворт, – произносит он, протягивая руку.
У меня перехватывает дыхание, и я вкладываю свою ладонь в его. От этого прикосновения у меня по спине пробегают мурашки, и я опускаю взгляд на наши руки.
– Какое-то очень длинное имя.
– Может, скажешь мне, наконец, свое? – смеясь, произносит он.
Качая головой, я поднимаю на него глаза.
– Откуда мне знать, что ты не собираешься меня арестовать?
– О, ну что ты, красотка.
Он подходит ближе, запускает пальцы в мои волосы и притягивает к себе. Я охотно поддаюсь, растворяясь в его объятиях.
– Я буду таким, каким ты захочешь меня видеть.
Я прижимаюсь лицом к его ладони, слегка наклоняясь, чтобы сунуть руку под юбку и вытащить свой новенький пистолет. Он не из розового золота, и с ним не связано никаких воспоминаний, но работает безотказно. Я провожу им по торсу Николаса, упершись стволом в подбородок.
– Скажи, что хочешь сказать, Николас. И, возможно, я позволю тебе остаться.
Его глаза вспыхивают.
– «Незнакомый прохожий! Ты и не знаешь, как жадно я смотрю на тебя. Ты тот, кого я повсюду искал[22], – он наклоняется, скользя губами по моей щеке. – С тобою мы жили когда-то веселою жизнью. Все припомнилось мне в эту минуту, когда мы проходили мимо, возмужавшие, целомудренные, магнитные, любящие».
Его нос трется о мой, и у меня внутри все переворачивается.
– «Вместе со мною ты рос, вместе мы были мальчишками. С тобою я ел, с тобою спал, и вот твое тело стало не только твоим и мое не только моим».
Его пальцы порхают по моему лбу, носу, щекам. Я закрываю глаза, и шум океана становится почти таким же оглушающим, как стук моего сердца.
– «Проходя, ты даришь мне усладу твоих глаз, твоего лица, твоего тела и за это получаешь в обмен мою бороду, руки и грудь, Мне не сказать тебе ни единого слова, мне только думать о тебе, когда я сижу, одинокий, или ночью, когда я, одинокий, проснусь».
Он берет мою руку с пистолетом и мягко заставляет ее опуститься.
– «Мне только ждать, я уверен, что снова у меня будет встреча с тобой, – его дыхание касается моих губ. – Мне только думать о том, как бы не утратить тебя».
Я бросаю взгляд ему за спину и вижу, как на берег надвигаются грозовые облака, по краю которых бежит блеклая радуга, ныряя в морскую гладь.
– Знаешь, для того, кто, как ты, не верит в романтику…
– Я влюблен в тебя по уши, Эвелина Уэстерли, – обрывает он меня.
Я ухмыляюсь, приподнимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать его в губы.
– Всю, до самого дрянного кусочка?
Он убирает пряди волос с моего лица.
– Всю без остатка.
Расширенный эпилог
Эвелина/Николас
Эвелина
Грозы давно уже меня не беспокоят.
На самом деле, я даже нахожу гром успокаивающим – он катится по небу в сполохах молний, а дождь нещадно хлещет все вокруг своими струями. Приятно осознавать, что даже мать-природа обрушивает свой гнев на все и вся, не заботясь о тех, кто оказался на ее пути.
В центре гостиной потрескивает небольшой камин, оранжевое пламя которого танцует в рамке белых кирпичей, с выстроившимися на ней прекрасными поделками из дерева, которые Николас изготовил своими руками за последние несколько лет. Чашка с горячим чаем греет мне пальцы, и я с наслаждением вдыхаю аромат ромашки, поджав под себя ноги в своем любимом огромном кресле. Я поставила его прямо возле большого окна и сижу теперь, любуясь зелеными тенями подступившего к коттеджу леса.
Сегодня природа разбушевалась.
Но она прекрасна, когда злится.
Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз попадала в грозу. Мне хочется понять, с какого момента гроза перестала быть для меня чем-то обыденным и превратилась в нечто, вызывающее во мне непреодолимое желание уединиться и найти утешение.
И внезапно я вспоминаю.
Теперь, когда папу посадили в тюрьму, все изменилось.
Мама стала еще злее, хотя, казалось бы, куда больше. Несса говорит, что ей тяжело быть матерью-одиночкой. Я возражаю, что она никогда по-настоящему не была матерью. Теперь она исчезает по четыре-пять раз в неделю, уверяя нас, что молится в соборе или ходит на свидания с нашим отцом в часы посещений. Но я-то вижу, как она возвращается домой с растрепанными волосами и перепачканными губами. А однажды вечером я наблюдала из окна, как какой-то незнакомый мужчина высадил ее из своей шикарной черной машины, и она чуть не отсосала ему, прежде чем зайти в парадную дверь.
Даже с Дороти она теперь ведет себя иначе.
И это привело лишь к тому, что Дороти стала еще сильнее требовать к себе ее внимания.
Несса хватает меня за руку и тащит на наше заднее крыльцо; воздух снаружи пугающе спокоен и тих, если не считать вспарывающего окружающее безмолвие громкого воя сирен.
– Я думала, что торнадо сопровождается ветром, – говорю я и крепче прижимаю к себе дневник, ощущая, как внутри появляются маленькие ростки паники.
Несса не отвечает, скорее всего, потому, что ей сейчас не до того. Она бросает мою руку, оборачивается к Дороти и стаскивает ее вниз по ступенькам. Затем мы все вместе бежим по лужайке к подземному убежищу, расположенному в пятидесяти футах от нашего дома, сразу за которым начинается лесная чаща.
– Боже, Эви, ты можешь хоть иногда не говоришь глупостей? – возмущается Дороти, бросая на меня свирепый взгляд.
– Заткнитесь обе, – огрызается Несса.
На Нессе темно-синие джинсы, и когда она поднимается, открыв тяжелую дверь подвала, я вижу грязь, копоть и капли крови, сочащиеся из рваных дыр на коленях.
Меня не отпускает чувство вины. Наверное, мне следовало помочь.
Несса отчаянно машет рукой, ее каштановые волосы взметаются в воздух, когда ветер начинает усиливаться, и жуткая тишина в одно мгновение