Очень тихо играла музыка — по стилю произведение напоминало концерт Вивальди. И хотя работал кондиционер, в воздухе стоял сильный запах туалетной воды, который ассоциировался у Снейдера с пожилыми мужчинами лет восьмидесяти, — аромат, который не соответствовал изысканному стилю этой квартиры и безуспешно пытался замаскировать запах старости, плохих зубов и… да, мочи тоже. Снейдер вскоре понял причину. В темной нише, между книжным стеллажом и торшером, на низком стуле кто-то сидел. Седой, почти лысый мужчина, который теперь поднял руку и потянул за шнурок выключателя торшера.
Энергосберегающая лампочка постепенно становилась ярче, и ей потребовалось некоторое время, чтобы разгореться в полную силу. Теперь выяснилось еще больше подробностей. Старик сидел не на стуле, как первоначально предполагал Снейдер, а в инвалидной коляске. Он вытолкнул себя дрожащими руками из ниши и медленно покатился к Снейдеру.
— Боже мой! — воскликнул Марк, увидев его.
Мужчине было далеко за девяносто. Он был бледен как смерть, словно провел последние несколько десятилетий исключительно в этой подвальной квартире. «Заключенный? Нет!» — подумал Снейдер и внезапно осознал правду, увидев морщинистые, тонкие руки мужчины. На одном пальце был массивный перстень с зеленым малахитом в форме головы игуаны.
— Полковник доктор Гётц Хильдебрандт? — спросил Снейдер.
— С кем имею удовольствие? — прохрипел старик искаженным электронным голосом. Видимо, у него больше не было гортани и голосовых связок. Вместо этого — искусственное отверстие в горле с трубкой, через которую он хрипло дышал, а также голосовой протез. На носу сидело пенсне. Линзы были испачканы, а носовые упоры оправы уже глубоко врезались в воспаленную кожу. Сидевший перед ним старик был скорее мертв, чем жив.
— Я знал, что день будет ужасным, — пробормотал Снейдер, — но на вас не рассчитывал.
— Я заботился о безопасности этой страны и поддерживал ее функционирование, когда вы и ваши коллеги еще гадили в подгузники. — Полковник Хильдебрандт прижал палец к фильтру в гортани, чтобы его было слышно, когда он говорил. Другой рукой он принялся теребить пуговицы на кардигане, но не смог их расстегнуть.
— Что, давит? — спросил Снейдер.
— Скоро вам будет не до смеха…
— Я полагаю, вы живете здесь в своем личном изгнании уже больше двадцати лет, — предположил Снейдер. — С тех пор, как в вас стреляли в Ростоке и вы были объявлены в розыск, верно?
— Вы говорите так, будто я заключенный, — сказал старик дребезжащим голосом.
Снейдер бросил короткий взгляд на Марка, который поморщил нос, затем снова посмотрел на полковника.
— Разве нет?
— Я… — прохрипел Хильдебрандт, — сколько мог боролся с классовым врагом.
— В этом подземелье? Запертым от остального мира?
— После падения Стены мы держались вместе, заботились друг о друге и продолжали борьбу. Моя группа никогда бы меня не бросила. — Глаза Хильдебрандта наполнились слезами. — Мы семья, мы живем и умрем вместе.
В каком-то смысле он все равно был пленником — а что еще могли с ним сделать Леман и его сообщники? Даже с фальшивой личностью такой человек, как Хильдебрандт, не смог бы продолжать жить — не привлекая внимания и, прежде всего, не будучи узнанным — в каком-либо доме престарелых.
— Мы всегда…
— Вы называете эту великолепную виллу борьбой с классовым врагом? — перебил его Снейдер.
— Не перебивайте меня! — закричал Хильдебрандт, затем продолжил с трудом продвигаться вперед. Либо пули, полученные им в Ростоке, парализовали его, либо он был уже настолько слаб, что не мог стоять на ногах. — Этот дом был всего лишь фасадом, нашим прикрытием.
Снейдер нахмурился.
— Вам я даже верю, но Леман — лицемер. — Он указал вверх. — Он жил над вами в настоящей роскоши.
— Вам не удастся вбить клин между нами. — Хильдебрандт подъехал в своей инвалидной коляске на метр ближе. — Знаете ли вы, что социализм — это противоположность тому, что мы сейчас переживаем в Германии? Тогда у нас было бесплатное образование и детские сады, гарантированные рабочие места, достаточный доход, низкая арендная плата и никакой конкуренции, которая все разрушает. — Он ненадолго убрал палец с фильтра, чтобы перевести дыхание. — Я знаю, что вы сейчас возразите. Но у нас практически не было преступности, и мы также считались литературным центром. Наши…
— Где Леман? — спросил Снейдер.
— Наши теплые воспоминания о ГДР многое говорят о том проекте нового, справедливого общества. И мы навсегда останемся верны этому делу, потому что…
— Где похищенная девушка? — прервал его Снейдер.
Хильдебрандт криво усмехнулся.
— Вам бы хотелось это узнать. Но сначала вы должны выслушать, что я скажу.
— Я ничего не должен выслушивать! — Снейдер наклонился к нему, оперся на подлокотники и понизил голос: — Я самый неподходящий собеседник для обсуждения преимуществ и недостатков ГДР. То, что вы хотите мне рассказать, — это внутреннее дело немцев, о котором я не берусь судить, потому что вырос в Нидерландах. — Восточные или западные немцы — Снейдеру было все равно. Единственное, что имело для него значение, — это тот факт, что Хильдебрандт был убийцей, которого он поймал. — Где Леман и девушка?
Хильдебрандт широко ухмыльнулся; его глаза слезились.
— Мы подозревали, что приедет полиция… поэтому Леман уехал.
— Куда? Чтобы сделать что? Уничтожить следы? Выполнить заказ до конца? — допытывался Снейдер.
— Заказ? — повторил Хильдебрандт, улыбаясь. — Все давно сделано.
Сердце Снейдера похолодело.
— Девушка еще жива?
Хильдебрандт пожал плечами.
— Всего лишь ненужная свидетельница… досадный сопутствующий ущерб.
— Что?
— Мы работаем исключительно успешно уже тридцать лет. Ни тел, ни свидетелей. Будет чертовски сложно доказать что-либо относительно нас.
— Я даже не уверен, что вы вообще понимаете, какая вы ничтожная мразь. — Снейдер замолчал. — Куда направился Леман?
— К девчонке. Я скажу вам куда. Может, она еще жива. Вам нужно поторопиться. Но сначала я хочу поговорить с главным прокурором. Я требую особых условий содержания. Я подготовил список, который… — Он снова принялся теребить пуговицы на своем кардигане.
— Никакого прокурора! Единственный человек, которого вы сегодня увидите, — это судья, который бросит вас в камеру.
— Я для тюрьмы уже не гожусь.
Снейдер проигнорировал это заявление.
— Где девушка?
— Сначала главный прокурор.
— Нет.
— Тогда идите вы на…
Снейдер оторвал руку Хильдебрандта от трубки и прижал свой указательный палец к фильтру в горле, чтобы перекрыть подачу воздуха в трахею.
— Где девушка? — прошипел он.
Лицо Хильдебрандта мгновенно стало темно-красным. По его щеке скатилась слеза.
— Вам придется… пытать меня, чтобы… это узнать, — беззвучно выдохнул он. — Снейдер