Я выпрямился и посмотрел на магов.
— Почему вы не вмешались? — спросил я.
Вопрос был не обвинением. Мне реально было интересно. Люди редко держат слово, когда пахнет смертью их хозяина.
Тот самый, с серой прядью, ответил первым:
— Он принял условия поединка, — сказал он просто. — Честь дороже жизни. Иначе мы — не маги. Мы — шавки.
Я кивнул. Медленно.
— Достойно, — сказал я. — Надеюсь, война на этом завершена?
Он сглотнул. Я видел, как у многих из них дрожат руки — не от страха передо мной, а от перегруза. Они сутки жили на магии. Потом участвовали в осаде. Потом бежали. Потом видели, как их «Император» падает. Даже если они уважали договор, внутри у них всё равно ломалось.
— Ты… — начал кто-то сзади, но замолчал.
Серопрядный сказал вместо него:
— Ты не станешь нас убивать?
Я посмотрел на них — на усталые лица, на людей, которые ещё минуту назад были врагами.
— Зачем? — спросил я.
Он моргнул.
— Но мы… — он запнулся, — …мы были на другой стороне.
— Нас и так слишком мало осталось на Земле, — сказал я. И это прозвучало не как лозунг. Как факт. — Если вы будете вести себя разумно — у меня нет причин резать вас только потому, что вчера вы служили дураку. Дурак уже кончился.
Кто-то выдохнул так, будто впервые за сутки вспомнил, как дышать.
Серопрядный наклонил голову.
— Спасибо, — сказал он. — Мы этого не забудем.
Я не ответил. Благодарности — штука скользкая. Сегодня «спасибо», завтра — новый приказ. Но шанс я дал. И это было важнее, чем любые слова.
Я развернулся к воротам.
Столица стояла за моей спиной тихо и ровно, как город, который наконец-то перестал принадлежать человеку с криком вместо головы.
Я сжал кристалл в ладони.
Якорь внутри ударил чуть сильнее — не тревожно, а как будто предупреждая: не конец. Чернов был фигурой. Большой, опасной. Но по его глазам я понял: он был ещё и оболочкой.
И вот теперь мне предстояло выяснить, кто именно смотрел на меня из этой оболочки в последнюю секунду.
Я вошёл в город.
Не как победитель. Не как император. Даже не как правитель.
Как человек, который закрыл одну войну — и открыл дверь в следующую.
Владимир пах камнем, гарью и чужой властью. Сверху — почти обычная жизнь: улицы, стража, люди, которые боялись лишний раз громко вздохнуть. Внизу — то, на чём держалась империя последние дни: темницы, оковы, страх и привычка подчиняться.
Я спускался туда без свиты и без театра. Только с парой своих — не для охраны, а чтобы дверь не заклинило в самый неподходящий момент. Каменные ступени были влажные, скользкие, будто город до сих пор потел от пережитого. Факелы горели тускло, и в их свете стены казались живыми: руны на камне то пропадали, то проявлялись, как синяки.
Надзиратель, которого взяли ещё ночью, молча отворял решётки и отступал в сторону. Он не пытался изображать гордость. Такие люди гордость берегут до первого удара реальности.
— Работаем быстро, — сказал я негромко. — Без самодеятельности. Никого не режем. Кто дёрнется — вязать. Кто орёт — затыкать. Кто умный — пусть живёт.
Мои кивнули. Я видел по глазам: они на адреналине. Вчера — осада, сегодня — столица, завтра — кто знает. Но это был другой адреналин. Тот, который появляется, когда понимаешь: ты не на поле, где всё решает сила. Ты в месте, где решает порядок.
Первая камера — тесная, душная. Пахнет потом, кровью и металлом. На полу — люди. Дорого одетые, грязные, с пустыми глазами. Те, кто ещё неделю назад отдавал приказы. Те, кто был «высокородным». Здесь это слово звучало как насмешка.
Один мужчина поднял голову, увидел меня и попытался встать. Колени подогнулись, он сел обратно, будто сам себе не поверил.
— Кто… вы?.. — прошептал он, и голос у него дрожал так, будто он говорил впервые за годы.
— Тот, кто открыл дверь, — ответил я. — Этого достаточно.
Мои люди вошли, сняли антимагические оковы — аккуратно, как снимают опасную штуку, которая может укусить. Металл зазвенел, несколько заключённых вздрогнули от звука, как от удара.
— Власть сменилась, — ровно произнёс один из моих, будто читая инструкцию. — Вы живы. Это уже хороший знак. Если будете вести себя разумно — выйдете отсюда своими ногами.
Слово «разумно» прозвучало в камере так, будто его давно никто не произносил. Кто-то засмеялся — коротко, не весело. Кто-то просто закрыл глаза и выдохнул.
Они не радовались. Не благодарили. Часть ещё даже не верила, что это не сон.
Я прошёл мимо них дальше.
Вторая камера была богаче. Ирония не в том, что богаче, а в том, что даже в темнице они продолжали делить пространство на «достойное» и «недостойное». Здесь были лавки, стол, плед на ком-то из сидящих. И всё равно — тот же запах страха, просто под дорогими тряпками.
— Нам сказали, что… — начал один, пытаясь говорить уверенно.
— Вам много что говорили, — перебил я. — Если хотите жить — слушайте сейчас. Любые претензии, крики, требования — потом. Если будете умничать сейчас — останетесь здесь надолго.
Он замолчал.
Я не испытывал злости к ним. И жалости не испытывал. Это были не люди Чернова, и не мои люди. Это осколки системы, которая привыкла думать, что она вечная. Я видел осколки и понимал простую вещь: их можно собрать, можно оставить валяться, можно выбросить. Но если собрать неправильно — порежешься.
Мы шли дальше, камера за камерой. Оковы звенели, двери скрипели, слова повторялись. «Власть сменилась». «Живы». «Не делайте глупостей». Это было похоже на разгрузку склада после пожара: выносишь то, что уцелело, и не даёшь себе задуматься, сколько сгорело.
Где-то ближе к концу коридора воздух стал другим. Чище. Холоднее. И пахло не человеческим, а магическим — сухим, металлическим запахом подавления. Там держали тех, кого боялись даже в темнице.
— Здесь, — сказал надзиратель сипло и отвернулся.
Дверь была толстая, с рунами по периметру. Слишком много рун для одного человека. Слишком много «на всякий случай». Я почувствовал, как внутри слегка дёрнулся якорь — не тревогой, а вниманием. Как будто организм сказал: «Осторожнее.