— Сейчас же, сэр.
Я спешу по длинному коридору, врываюсь в его кабинет и замедляюсь на несколько секунд, чтобы убедиться, что он не преследует. Затем направляюсь к глубокому морозильному ларю в углу.
Заглянув в запотевшее стекло, понимаю — он, наконец, сделал ошибку. Сегодня он забыл его закрыть.
Я медленно приподнимаю крышку и вижу толстые стопки его слабости: мороженых батончиков Passion Strawberry Ice Cream. (Мороженое «Страстная клубника».) Красивые розовые обёртки хвастаются «настоящей свежей клубникой», в отличие от обработанных, «клубникообразных» уродцев, которые подают в столовой.
Несмотря на все картины, что я ему написала — семьдесят шесть и ещё растёт — он ни разу не предложил мне батончик. Даже когда пожирает их у меня на глазах, он не удосуживается спросить, хочу ли я.
Отчаявшись, я распечатываю один. Смотрю на него секунду — хотелось бы положить обратно — но вместо этого делаю огромный укус.
О, боже.
Сладкое холодное блаженство взрывается на языке, я закрываю глаза. Кусочки клубники кажутся свободой, а сливки — слаще всего, что я пробовала за годы.
Я сдерживаю стон и пытаюсь не расплавиться от восторга.
Съев батончик, распечатываю ещё один и тоже проглатываю. Ладно, ещё один…
Не замечая, как, я уже проглотила целую коробку и не могу остановиться. Мне нужно ещё. Я заслуживаю ещё.
Седьмой батончик застревает в горле, когда по коридору раздаётся тяжёлая поступь.
Чёрт.
Я застываю с половиной укуса во рту, обдумывая варианты: бежать и спрятаться в шкафу, сделать вид, что он специально оставил его открытым, или разрыдаться и умолять не наказывать меня.
— Здравствуйте, Сэйди Претти…
Глубокий и хриплый голос — такой, что пробегает тёплым током по каждому нерву в теле, и уж точно не принадлежащий начальнику тюрьмы — заставляет мой мир остановиться.
— Я долго ждал, чтобы увидеть тебя, — говорит он. — Повернись ко мне.
Я повинуюсь, медленно оборачиваюсь, и челюсть отвисает: передо мной весь портрет этого человека.
Его глаза цвета океана — такие красивые, что художники проводят всю жизнь, пытаясь воспроизвести их на холсте, лишь в итоге довольствуясь дешёвой копией.
Чёрные, как смоль, волосы подстрижены короткими слоями, подчёркивающими идеально вылепленную линию челюсти, и я внезапно ощущаю желание сказать ему, что он самый сексуальный мужчина на планете.
Его губы медленно изгибаются в улыбке, и я почти забываю, где мы находимся.
Я слишком заворожена, чтобы пошевелиться, и чувствую, как мороженое стекает с губ на подбородок.
— Что-то не так там, доктор? — голос начальника доносится по коридору. — Моя любимая заключённая не попыталась сбежать, да?
— Вовсе нет, — отвечает мужчина, не отводя взгляд от моего.
Он идёт ко мне, останавливается слишком близко — итальянская кожа его туфель касается моих пластиковых кроссовок.
Без слов он протягивает руку и двумя пальцами прижимает мою нижнюю губу, мягко подтягивая её вверх, закрывая мой открытый рот.
Дыхание замедляется под его мягким, но властным прикосновением.
Я не помню, когда в последний раз кто-то касался меня так, словно я больше, чем мой приговор. Как будто я всё ещё человек.
Он всё ещё смотрит мне в глаза, его пальцы аккуратно стирают капли мороженого с уголков рта, смывая каждый след моего украденного удовольствия.
— Можно мне это? — спрашивает он тихо.
Я не совсем понимаю, что это, но пусть будет его. Всё.
Улыбаясь, он забирает скомканные обёртки и засовывает их в карман.
— Поторопись, Претти! — рычит начальник. — Я пытаюсь устроить должное знакомство с хорошим доктором!
Я бросаю последний взгляд на доктора, затем хватаю коробку с принадлежностями и возвращаюсь в гостиную.
Сажусь в привычный угол, ставлю мольберт на стул и готовлюсь делать заметки для следующей принудительной работы.
— А, теперь понятно, почему ты отвлеклась, — улыбается начальник, когда доктор возвращается с наполовину съеденным мороженым. — Ты обнаружила мой тайный запас. Забавно… Мисс Претти никогда даже не думала украсть себе. Вот почему я ей так чертовски доверяю.
— Приятно знать, — тихо улыбается доктор.
— Думаю, она заслуживает его после всего этого времени, — он открывает минибар внизу книжного шкафа, где хранит резервный запас, и ставит батончик мороженого рядом с моим блокнотом.
f— Сэйди Претти, — говорит он, — познакомься с доктором Итаном Вайсом. Доктор Вайс, Сэйди Претти.
— Приятно познакомиться, — говорим мы одновременно. Я отвожу взгляд, чтобы снова не потеряться в его глазах.
— Доктор Вайс — признанный эксперт по поведению и психике, который ведёт передовую программу для людей в вашей ситуации, — он делает паузу. — Слышала ли ты о «Эксперименте Вайса»?
— Нет, сэр, — лгу я. Каждая заключённая, которая когда-либо надеялась на освобождение, слышала об этом.
Само имя доктора Вайса способно вызвать недельные разговоры о новостях и слухах о кабине.
Видимо, это две недели в изоляции с ним, пока он открывает твой разум и распутывает мозг, чтобы проверить, можно ли доверять тебе в обществе снова.
Последние слухи говорят, что его успехи обгоняют «Проект невиновности», и если тебе повезёт попасть в программу, он скоро будет сопровождать тебя в реальный мир.
— Вот что тебе нужно знать, — говорит он и передаёт мне толстую пластиковую папку с изображением серой хижины на обложке. — Твой адвокат проделал отличную работу.
— Я… — я смотрю на доктора Вайса. — Меня рассматривают для вашей программы?
— Нет, — отвечает доктор Вайс. — Тебя зачисляют.
— Что? Как? Мой адвокат сказал…
— Твой адвокат погиб в автокатастрофе две недели назад… — начальник смотрит на меня с удивлением. — Акерман не сказал тебе?
Нет, не сказал. Я качаю головой.
— Хммм. Жаль твою потерю, — говорит он. — Он, должно быть, многое сделал для тебя, потому что ты перескочила в начало очереди к доктору Вайсу. Сегодня тебя перевезут, а твой новый адвокат свяжется с тобой по подготовке к слушанию о досрочном освобождении.
Я хочу улыбнуться и вскочить от радости, но воспоминания о первом слушании по условно-досрочному освобождению всё ещё свежи; комиссия установила рекорд «самого быстрого отказа» — три секунды.
— В общем… — он показывает на стены вокруг. — Доктор Вайс, все произведения искусства в этом доме написаны мисс Претти. Каждое.
— Впечатляет… — доктор Вайс осматривает меня, затем бродит по комнате.
Я смущена, пока он разглядывает обыденные вещи, которые я была вынуждена рисовать: фруктовые корзины, мосты, радуги.
Моя худшая работа — картина верхних охранников под радугой. Начальник ещё не заметил едва