– Лыжная клиника?
– Клиника в Альпах, – пояснила доктор, – частная клиника в Санкт-Якоб, вблизи аэропорта Больцано. Из-за большого количества лыжных травм зимой ее так и прозвали.
Бьорк снова взглянула на Грубера.
– А почему туда?
– Я там уже был и… доволен, – с усилием выдавил он. – И дополнительная страховка… от несчастных случаев.
– Когда это было?
– Недавно… года два?
– Кто был врачом? – копала дальше Бьорк.
– Я не знаю… доктор… доктор Фельз или…
– Как он выглядел? – торопила она.
– Высокий… высокий, огромный и без волос. Вообще. Ферст его звали. Да, Ферст, точно. Он все время говорил тихо… почти шептал.
Тишина.
Бьорк молчала. Долго. Слишком долго. Бранд не мог посмотреть ей прямо в лицо, но заметил, что что-то не так.
– Теперь пациенту нужен покой, – вмешалась врач.
Инга встрепенулась.
– Да, но только еще один вопрос. – Она вытащила телефон. Пальцы забегали по экрану. Она едва заметно покачала головой, а потом показала Груберу на изображение. – Это он? – спросила она. Бранду показалось, что у нее дрожали руки.
– Я не знаю, – ответил Грубер. – У того не было волос.
– А так? – спросила Бьорк, прикрыв часть фото пальцем.
На лице Грубера отразилось изумление.
– Да… Да-да! Это он!
Бьорк медленно убрала телефон.
– Спасибо, Петер, – сказал комиссар Гампер. – Ну, мы тебя уже оставим в покое тогда?
Но у Грубера проснулся интерес.
– Погодите, – сказал он. – Он имеет к этому отношение? Но… Но тот в кузнице был совсем не такой высокий… Как одно связано с другим? – Глаза у него заметались, дыхание стало тяжелым.
– Пациенту нужен покой! – с нажимом сказала врач и расставила руки, словно бы хотела оттеснить Бьорк, Бранда и Гампера от постели.
Бьорк кивнула.
– Хорошо. Спасибо, господин Грубер. Вы нам очень помогли. – Бранд заметил, какого труда ей стоило сохранять выдержку.
31
Гамбург, 7 часов 56 минут
Себастиан Борхерт, главный комиссар уголовной полиции
Главный комиссар уголовной полиции Себастиан Борхерт остановился возле элегантной виллы на Харвестехудер Вег, невдалеке от Аусенальстера. «Не каждый день зовут в такие дома», – подумал он, подозревая, что всякое желание пошутить улетучится, как только он ступит на порог дома. Коллега из спецотряда уже предупредил его.
Борхерт поднял воротник дождевика и вышел из машины. В лицо ударил влажный ветер. Вокруг опадали листья – слишком рано для этого времени года. Всему виной засуха. Из-за нее деревья вовсю накапливали силы для холодов, вместо того чтобы дать новую зеленую поросль. Поверхностно можно было сказать, что не только погода, но и фауна съехала с катушек. А если копнуть глубже, всему находилось логическое объяснение. Борхерт надеялся, что и с происшествием в этом доме будет так же. Нет, на самом деле он надеялся, что нет никакого происшествия. Что все это недоразумение. Что мир не настолько жесток.
Дождь заставлял действовать быстрее, чем ему хотелось. Он прошел мимо полицейских машин по гравийной дорожке через открытые, обитые кованым железом подъездные ворота, по обе стороны от входа стояли мраморные колонны. Там его уже ждали.
– Доброе утро! – сказал он молодой коллеге в униформе, вид у нее был бледный. – Борхерт, уголовная полиция, – добавил он и показал ей жетон.
Она кивнула и придержала ему дверь, следя за тем, чтобы не оставить отпечатков ни на ручке двери, ни на самой двери.
Он вошел и понял, что сотрудники судебной экспертизы здесь уже давно. Произведена более тщательная, чем обычно, фиксация следов. Машины, что стояли на улице, видимо, принадлежат этим людям. Один из судебных экспертов был занят сбором отпечатков в атриуме.
– Куда? – коротко спросил Борхерт.
Человек в белом комбинезоне поднял голову и молча кивнул на лестницу.
Борхерт прошел вглубь дома. До того, как начнет работать полиция, надо было дать экспертам время. Его бы определенно остановили, явись он слишком рано.
Он поднялся по лестнице. Наверху он услышал разнообразные звуки, главным образом шуршание защитных костюмов, а также бормотание и последующий щелчок фотокамеры. Борхерт повернул налево – к комнате, на которой, по всей видимости, и будет сосредоточено основное расследование.
Он вошел и увидел кровь, повсюду кровь.
На стенах, на полу, даже на потолке. И, разумеется, на обоих трупах, лежащих в кровати; руки и ноги у них были связаны и прикреплены кабельными хомутами к кроватному каркасу. Женщина и мужчина.
Борхерт не мог отвести глаз от многочисленных глубоких резаных ран на обнаженных телах, свидетельствовавших о поистине неиссякаемой жестокости того, кто их нанес. Сразу видно, что жертвы подвергались истязаниям – на это указывали разбросанные по комнате пальцы ног и фаланги пальцев рук. Об этом же говорила и размазанная повсюду кровь. Раны, нанесенные post mortem, не дали бы такой картины, как на скотобойне. Который из ударов ножом, какое из проявлений неимоверной жестокости привели в итоге к смерти, покажет вскрытие. Но это уже второстепенно.
С некоторым усилием он оторвал взгляд от порезов и других увечий и осмотрелся. Нужно было составить впечатление, картинку, обратить внимание на вещи, которые могли ускользнуть от внимания судебных медиков и криминалистов.
Борхерт видел двух людей, привыкших вращаться в высоком обществе. А еще он увидел, насколько они были разными. Женщина производила впечатление истощенной, в то время как пивной живот мужчины выдавал в нем любителя простых житейских удовольствий, а также человека, которому наплевать на свою внешность. Седая щетка его волос выглядела скорее старомодно. По женщине даже после смерти можно было сделать вывод о ее прямо-таки болезненном упрямстве, в то время как лицо мужчины выражало почти безмятежность.
Они друг другу не подходят, – подумал Борхерт. Но, видимо, в этих кругах такое встречалось нередко. Вероятно, чтобы держать марку, соответствующую жизни в этом районе, они достигли каких-то компромиссов.
– Доброе, Борхерт! – поприветствовал его судебный медик Виктор Кольф. Его присутствие тоже можно было отнести к необычным вещам. Борхерт предположил, что службы, приехавшие на место первыми, объявили большую тревогу по всем возможным каналам. Едва ли он мог их за это винить.
– Доброе, Кольф. – Борхерт придержал стандартное, но часто неизбежное «Ну, что тут у нас?» Даже у него язык отнялся. И это после тридцати лет службы. Двадцать пять из которых в уголовной полиции, а десять последних – в ранге главного комиссара в убойном отделе. Кое-что ему повидать довелось. Утопленников, тела, расплавленные высоким током или раздавленные при падении с высоты, жертвы со множественными ножевыми ранениями, которые говорили об особой остервенелости убийцы. Однако преступления такого размаха он не