И судя по улыбке Штальберга, карта была хорошей.
— Илья Григорьевич совершил настоящее чудо, — барон произнёс это с такой искренней гордостью, что на мгновение мне стало неловко. Штальберг умел многое, но подделывать гордость не умел: если он гордился, то гордился по-настоящему, всеми фибрами своей аристократической души. — Диагноз был поставлен в считаные минуты. Системный амилоидоз — редчайшая патология, которую большинство целителей даже в теории не распознают. А Разумовский не просто распознал — он начал лечение немедленно. Его команда провела экстренный плазмаферез, стабилизировала пациента и, по сути, вытащила его с того света. Магистр Величко жив и стабилен. Благодаря Центру. И лично Илье Григорьевичу.
Штальберг говорил, и с каждым его словом выражение лица Журавлёва менялось так же незаметно и неуклонно, как восход солнца. Сначала — каменная невозмутимость. Потом — лёгкий подъём бровей, едва уловимый, как дуновение ветра. Затем — микроскопическое движение уголков губ, которое у менее сдержанного человека уже можно было бы назвать улыбкой.
Магистры переглянулись. Коростелёв коротко кивнул, как будто мысленно поставил галочку в невидимом списке. Демидов откинулся в кресле, и его лисья улыбка стала чуть шире, чуть мягче — словно хищник, который решил, что добыча сегодня ему не нужна. Можно просто понаблюдать.
— Похвально, — произнёс Журавлёв, и это слово, выцеженное сквозь зубы с аптекарской точностью, стоило больше иной награды. — Весьма похвально. Спасение жизни магистра — это, безусловно, серьёзное достижение.
Я принял комплимент молчаливым кивком. Не потому что мне нечего было сказать, а потому что в данный момент молчание было стратегически правильнее слов. Эти трое приехали не хвалить меня — они приехали оценивать. И результат оценки зависел не от того, что я скажу, а от того, что я не скажу.
Потому что я уже понял, зачем они здесь на самом деле. Владимир хотел примазаться к успеху Центра. Диагностический центр в провинциальном Муроме, созданный мастером-целителем, который ещё недавно был адептом, который спасает жизни магистров, — это не просто медицинское учреждение. Это политический прорыв. Реклама, которую невозможно купить. «Под нашим чутким руководством» — вот что они хотят написать в отчёте для Канцелярии. И для этого им нужно, чтобы Центр работал, гремел и прославлял Владимирскую Гильдию.
Что, в свою очередь, означало: прикроют. Подпишут. Одобрят. Всё, что нужно, лишь бы успех числился за ними.
Политика. Вечная, как кариес, и настолько же приятная. Но если она работает в мою пользу, я готов улыбаться и кивать. Сегодня можно.
— Мы рассмотрим вопрос об ускоренной процедуре официального утверждения, — сказал Журавлёв тоном, от которого у бюрократов по всей губернии наверняка рефлекторно потянулись руки к печатям. — Разумеется, после полной проверки документации. Но предварительно я не вижу серьёзных препятствий.
Коростелёв снова кивнул. Молча. Этот человек, похоже, экономил слова, как полевой хирург экономит бинты.
Кобрук рядом со мной тихо выдохнула — чуть слышно, на грани восприятия, но я уловил, потому что ждал именно этого. Выдох облегчения. Главврач только что поняла, что никого не будут увольнять, закрывать и сажать. По крайней мере, не сегодня.
Прощание было долгим и церемониальным, как всё, что связано с аристократами и магистрами.
Рукопожатия, заверения во взаимном уважении, обещания «быть на связи» — вся эта ритуальная хореография, без которой, видимо, ни одна официальная встреча в Империи не считается завершённой.
Журавлёв пожал мне руку с таким усилием, которое можно было трактовать и как крепкое, и как предупреждающее. Демидов улыбнулся на прощание — обворожительно и зловеще одновременно.
Коростелёв просто кивнул, но кивок этот содержал в себе столько информации, что иному разговору позавидуешь: «Я тебя заметил, запомнил, оценил, и мы ещё поговорим».
* * *
Чёрный служебный автомобиль, тяжёлый и длинный, как катафалк с претензией на роскошь, бесшумно катился по улицам Мурома.
Зимнее солнце, низкое и бледное, било в лобовое стекло, и водитель то и дело щурился, поправляя козырёк. Город за тонированными окнами выглядел чисто и провинциально.
Тихий, сонный, ничем не примечательный городок, в котором, однако, происходили вещи, от которых у людей в мантиях Гильдии случалась бессонница.
На заднем сиденье расположились двое. Журавлёв занимал правую сторону, развернув на коленях планшет в кожаном чехле, и листал документы с методичностью человека, для которого чтение отчётов было не обязанностью, а формой медитации. Коростелёв сидел слева, у окна, сложив руки на груди и глядя на проплывающие мимо фасады с выражением генерала, осматривающего территорию перед манёврами.
Демидов сидел спереди.
— Павел Андреевич, — Журавлёв не оторвал взгляда от планшета, и его палец продолжал скользить по экрану, пролистывая строчки с ритмичностью метронома. — Где сводная ведомость по оборудованию Центра? Мне нужно понимать объём инвестиций, чтобы прикинуть сроки окупаемости. Штальберг вложился серьёзно, и я хочу видеть цифры, прежде чем мы начнём торговаться с Канцелярией.
Демидов чуть наклонил голову: жест, который обозначал «я слышу, я помню, я уже всё предусмотрел» без единого слова.
— В моём портфеле, Аркадий Платонович, — ответил он ровным голосом, в котором не было ни тени вины, ни тени оправдания. Просто факт. — Дома. Я не брал его на инспекцию. Не хотел таскать лишнее. Там полный комплект: спецификации, закупочные цены, контракты на обслуживание. Сводная таблица на первой странице.
Журавлёв поднял глаза от планшета. Всего на секунду, но этой секунды хватило, чтобы по кабине автомобиля разлилось то особое неудовольствие, которым глава Гильдии умел наполнять любое пространство, от бального зала до лифтовой кабины.
— Ладно, — произнёс он с той интонацией, которая означала «ладно, но я запомню». — Закинем тебя, заберёшь. Но ждать не будем. У нас обед с мэром в час. Догоняй сам.
— Договорились, — кивнул Демидов. — Я возьму портфель и буду в ресторане к десерту.
— К горячему, — поправил Журавлёв, и это было не уточнение, а приказ.
Демидов улыбнулся. Всё той же своей обходительной, ни к чему не обязывающей, профессионально тёплой улыбкой, и промолчал. Коростелёв за всю поездку не произнёс ни слова. Сидел у окна, как каменный голем в хорошем костюме, и выражение его лица не менялось даже при смене направления движения.
Автомобиль свернул с центральной улицы на трассу и набрал скорость. Дальше ехали молча. Каждый занимался своим делом и сидел, погруженный