– Шубейка… Шубейка…
– Да что ей за дело до Марьюшкиной шубейки? И отчего она так взъелась на девчонку? – спросите вы, – Чай уж не молодка, чтобы чужим обновкам завидовать.
А промеж тем, было, было дело Лукерье до той шубейки, потому как однажды, много лет назад и у неё самой была почти такая же шубеечка, и сейчас вид счастливой Марьюшки, бегущей по улице с подружкой под ручку, всколыхнул, взбудоражил, резанул по живому память. И перед взором Лукерьи, стоявшей у оконца, был не зимний сумеречный сад с припорошенными снегом вишнями да яблонями, а весёлая гулянка, на которой она, Лукерья, отплясывала задорнее всех. И даже парни на неё поглядывали, несмотря на её глаз прищуренный, больной. Было ей тогда семнадцать лет, полюбила она Фёдора, парня не самого сильного да красивого на деревне, но это для других, для неё же был он самым лучшим, самым милым. Да и Фёдор, как думалось ей, засматривался на неё. Она, глупая, уж и свадьбу в своих дерзких мечтах представляла, ох, и глупая.
Лукерья покачала головой, подправила в задумчивости шерстяной платок на голове, не отводя взгляда от заснеженных яблонь в саду, и вновь погрузилась в прошлое…
Всего за какой-то год изменилась жизнь её так, что и представить она не могла, что так-то будет. Тятя её всегда был суров, ни с нею, ни с братом старшим не сюсюкался, нежностей телячьих не разводил. Все у него по струнке ходили, особливо мать, болезненная худая женщина, всегда покашливающая сухо и мелко, она стыдливо прятала свою болезнь, словно была виновата в ней. А отец часто раздражался и отвешивал и без того тщедушной матери тычки. Однажды увидела маленькая Лушка, как горько плакала мать за печью, готовя обед. Когда же подошла она к ней да обняла за подол, та испугалась, что застали её в минуту слабости, быстро утёрла слёзы и велела Лушке бежать в огород за репой. А спустя ещё несколько дней, когда Луша полоскала на речке бельё, услыхала она за кустами возню, подойдя же тихохонько, и сквозь ветви заглянув на ту сторону зарослей, увидала она отца с тёткой Стешей, что вдовой была. Отец прижимал её к себе, шептал жарко в свою пышную бороду бесстыжие слова, а Стешка… Луша даже и глядеть не смогла дальше на это, убежала с речки, и бельё бросила, всё бежала не останавливаясь до самого дома, а перед глазами всё стояло дебелое пышное тело тётки Стеши, с задранным подолом. Дома упала Лушка в материны объятия и зарыдала так, что не в силах была вымолвить и слова, всю её трясло, как в лихорадке, настоящий припадок с нею сделался. Мать перепугалась и потащила дочь к ведру с водой колодезной, умыла, да отпоила, словом наговорным отчитала, тогда только смогла Лушка выдавить два слова про тятю да Стешку. Ничего не ответила мать, только глаза отвела да вздохнула тяжко. И поняла Лушка, что знает она уж об этом давно. И так горько ей стало на сердце, что горше и не придумаешь. Вырвалась она из материных объятий, кинулась вон из дому. В лес убежала, да до самой ночи под старой раскидистой рябиной прорыдала, уткнувшись в тёплый, мягкий мох. Наплакавшись, уснула, а когда проснулась, то увидела, что темно уже. Испугалась она тогда, что попадёт ей дома, поспешила в деревню. А дома тятя уже из-за стола выходит, поужинал. Мать за печью хлопочет. Брат на лавке сидит, лапти латает. Как увидел её отец, ни слова не сказал, подошёл молча, за косу схватил, на руку намотал, а второй рукой схватил хворостину, что в углу стояла, да давай Лушку охаживать. Молча бил, остервенело, и Лушка молчала, характер-то сталь был уже тогда, ни звука не проронила, пока сознание не потеряла. Тогда только отпустил её отец. И ни брат, ни мать не заступились за неё. Иначе убил бы отец вовсе.
– А жили они в достатке, – подумала Лукерья, склонившись к печи и перемешивая красные уголья кочергой, вновь погрузившись в воспоминания о далёких, давно ушедших днях.
Всегда вдосталь у них дома было муки, молока, мяса да прочего. С ярмарки привозил отец по бочонку мёда и пива, колобки жёлтого сливочного масла, отрезы ткани на полотенца да юбки Лушке с матерью, платки цветастые. А вот о работе своей отец молчал, знала Лушка, что он охотился, да вот только не знала, что на людей. Разбоем он промышлял, людей грабили с сыном, как оказалось. Раз, зимою, когда Лушке уж восемнадцать было, дела у отца под откос пошли. Никого не удавалось поймать на лесной дороге. И решился отец в своей же деревне дело провернуть, вот до чего дерзость его дошла. А наметил он обворовать Марьюшкиных родителей. Тогда у них Марьюшки правда и в помине ещё не было, только два сына старших. Всё рассчитал отец, прознал в какой комнате и в каком сундуке Архип, отец Марьюшкин, деньги бережёт, и тёмной ночью оба с сыном полезли они в их большой да добротный дом, похожий на терем. Да только просчитался где-то отец Лушкин, обнаружили их в самый ответственный момент, когда уже деньги в мешочке за пазуху они спрятали и уходить собирались. Переполох поднялся, работники проснулись, вся семья. Лушкин отец с сыном уходить, было, стали да от преследователей под крышу хлева забрались, оттуда-то и упал Лушкин брат, да прямиком на вилы, что из сена торчали. Напоролся, и помер прямо там же, на глазах у отца. Архип-то, хозяин, сразу узнал Лушкиного брата, как только платок с его лица стянул, который тот повязал, когда на дело пошёл. Заахал Архип, закричал, велел бежать за знахаркой местной, бабушкой Параскевой, запричитал над тем, кто его же и обокрасть пытался.
– Что же, – мол, – Ты, Егорка, натворил? Ведь если тяжело вам живётся, по-доброму бы подошёл, али бы я не помог? Ведь не отказал бы я…
А пока Архип пытался Егорке помочь, работники его и отца Лушкиного повязали, привели к хозяину.
Не успела бабка Параскева прибежать, к мёртвому уже пришла. Да и нечем там было уже помочь, и носом, и ртом кровь пошла у вора, собственной кровью и захлебнулся, жадностью своей. Отец, завидев сына мёртвым, да поняв, что обратного пути нет, принялся было драться, схватив лопату, что у стены стояла. Работника одного зарубить успел, пока не повязали его. Ох, сколько крови в ту ночь пролилось. Судили отца народным судом, хотели было поначалу и вовсе жизни лишить, да пожалели жену его и дочь, Лукерью. Присудили всю жизнь семье убитого им работника деньги выплачивать, да пять лет на Архипа отработать. Только не захотел гордый отец этого делать и спустя неделю нашли его в саду, на дереве повешенным.
– Вон она, черёмуха та, до сих пор стоит, – усмехнулась Лукерья, вновь выглянув в окно на сад. Диво, и срубить её хотели, и сжечь, а всё как-то обходила стороной эту черёмуху расправа человеческая. Вот для чего, оказалось, осталась она стоять в их саду тогда. На том дереве смерть отцова его ждала.
Остались Лукерья с матерью вдвоём жить. А вскоре и мать померла, и так она была всю жизнь болезная, а после горя такого и вовсе слегла. И осталась Лукерья девятнадцати годов от роду одна.
Глава 3
Вот уже и совсем темно сделалось за окнами, а Лукерья всё не зажигала света, сидя у раскрытой дверцы печи и глядя на то, как мерцают красные угли в её чёрном зеве. После смерти матери совсем туго стало Лушке. Деревенские на неё глядели косо. Вроде и не виновата дочь в делах отца, а всё ж таки на неё