Шубейка
Глава 1
Засахарилась с утра трава белым инеем, застыла над избами бледноликая луна, словно и не желая уходить с небосвода, ведь предзимний день короток, чего там, глазом не моргнёшь, как уж пора обратно возвращаться обратно на небо, на смену солнцу. Все тропки-дорожки заиндевели от морозца, лужи покрылись узористым, расписным хрусталём, чуть тронешь его носочком сапожка, и тут же треснет он, расколется на хрупкие тоненькие стекляшки, возьмёшь такую в руку и растает она на ладони, превратится в воду. К колодцу за водой идти теперь зябко, и пальцы мёрзнут, пока поднимаешь ведро, чуть расплёскивая воду, аккуратнее нужно быть, чтобы ненароком не попасть себе на подол, это только летом, в жару приятно умыться прямо здесь, у колодца, студёной водой, а сейчас ветер ледяной вмиг обморозит щёчки. Подпрыгивают девчата с ножки на ножку, покуда своей очереди дожидаются, зябко им в стареньких, перешитых из материнских, тулупчиках. Одной Марьюшке не зябко. Новая шубейка у неё. И хоть не выпал ещё снежок, уже позволила маменька Марьюшке надеть её. Тятя на именины подарил ей эту шубейку, привёз с ярмарки. Ох, и красивая! По вороту да рукавам мехом беличьим оторочена, сама тёплая да толстая, да ещё и необычная, мехом-то внутрь сделана, наизнанку, а поверху тканью цветастой обшита, как платок яркий, на голубом фоне цветы крупные расцвели да листики зелёные, резные, ни у кого такой нет! А в тон шубейке и платок тёплый – голубой с кистями. Все подружки ахнули, как увидели Марьюшку в обновках. А та и рада вниманию, крутится перед ними, зубками сверкает. Родители у Марьюшки хорошо жили, в достатке, и дочку свою младшую, позднюю, баловали и ни в чём ей не отказывали. Старшие-то сыновья уже давно своими домами жили, а эта, последыш, на радость маменьке с тятенькой народилась, когда уж им полвека исполнилось, любимая доченька, единственная. Да и братья в стороне не оставались, сестрицу свою одаривали то отрезом на платье, то пряниками с ярмарки, то леденцами мятными в красивой коробочке, то ниткой бус красных. Хорошо жилось Марьюшке, подружки ей завидовали беззлобно, но Марьюшка добрая была, не жадная, кому бусы даст поносить, кому платочек одолжит на время. Со всеми она дружила, нос не задирала. А лучше всех подружек любила она Дунюшку, тихую да добрую. Обеим им по шестнадцать годков исполнилось нынче. Дунюшка только из бедненькой семьи была, кто знает почему, но никак не ладилось у них с достатком, хоть и были родители её людьми трудолюбивыми да честными, работали с утра до ночи, да только не давалось им не то что богатство, а хоть самый что ни на есть скромный достаток. Как плюнул кто. Даже детьми и теми Бог обделил. Одну вот только Дунюшку и послал им в утешение, когда за тридцать им было. Уж как они любили её, да только баловать дочку не с чего было, зато подарили ей родители богатства нерукотворные – сердце доброе, сострадательное к людям, мысли светлые, глаза, что в ближних лишь хорошее видели, разум здравый да веру крепкую. Вот и нынче, как увидела Дуняшка Марьюшкину шубейку, в такой восторг пришла, что и не описать, кругом подружку покрутила, повертела, после обняла, в щёчку чмокнула звонко, да в ладошки захлопала:
– Ах, Марьюшка! До чего же ты красивая! И шубейка-то прямо под цвет глазонек твоих лазоревых!
– Спасибо, миленькая моя! А свой тулупчик старый я тебе подарю, Дуня!
– Да какой же он старый? – смутилась Дуняша, – Ему ведь два года всего! Нет, Марьюшка, не надо, заругает тятя тебя.
Засмеялась Марьюшка, за руки схватила подружку:
– Да не заругает, брось! Он и сам говорит, ежели что не носишь, так вот Дуняшке Маловой и отдай, подружки ведь, а у меня одёжи много, мне не жалко. А твой тулупчик прохудился вон совсем, бери, не стесняйся. Сейчас же пойдём. И платок подарю на радостях!
Повязала Дуняша шалёнку на голову, накинула сапожонки латаные-перелатаные, да и побежали они, смеясь, к Марьюшке.
Да не все люди с добром-то глядят. Пока бежали девушки по улице, никого от радости не замечая, глядела им вслед из окна низкой, тёмной избы Лукерья, баба лет пятидесяти, что жила вековухой. Отчего так получилось, никто не знал толком, все разное говорили. Одни баяли, что не взял её никто замуж из-за глаза с бельмом, напоролась она в малых летах ещё на сучок, да так и осталась с таким глазом, одно веко у Лукерьи всегда опущено было, будто дремал этот глазок. Вторые говорили, что мол, батька у Лукерьи строгий был, замуж дочь не пускал, всё ждал партии выгодной, да так и прождал до тех пор, когда уж и свататься все женихи перестали и давно семьями обзавелись. Третьи говорили, будто Лукерья сама замуж не пошла, хотя и сватались к ней парни, не захотела, мол. А всё потому, что водила она дружбу с самим чёртом, и давно ему душу продала. Где тут была правда, а где ложь, неведомо. Люди разное болтают. Да одно было несомненно – была Лукерья женщиной недоброй, с сердцем каменным и жестоким. Никого не любила, никого не жалела, даже скотину и ту не жаловала. Не раз видел пастух глубокие борозды словно от плети на спине её коровы Пеструхи, когда выгоняла она её поутру в стадо пастись. А ведь он коровушек своих и пальцем не трогал. Если разбредутся, так он, бывало, не кнутом их в кучу собирал, а дудочкой. Смеялись над ним за то по-доброму деревенские, коровьим музыкантом звали. А коровки и правда его слушались. Лишь только он в дудочку подует, заиграет, те замычат в ответ протяжно и к нему, соберутся кругом и слушают. Куда пастух, туда и коровки за ним. А тут борозды глубокие, кровавые… Стало быть Лукерья это коровушку била. Даже пёс от неё и тот сбежал, верёвку перегрыз, да через забор махнул. Долго по деревне бродил, пока добрые люди не пожалели да не приютили, так и остался он у них, всей своей собачьей душой выражая свою любовь и благодарность. И был ещё Лукерьи чёрный петух. Один петух и всё. Без курочек-хохлатушек. Да где же такое видано? Шептались бабы, что ведьма она, и что через того петуха знает она, когда время её к утру истекает колдовские дела творить да людям пакостить. А ещё, что петуха того ей сам сатана подарил, потому как глаза у птицы были красными, как кровь и в темноте светились. Так соседка Лукерьи, бабка Хавронья сказала, сама де видела, когда ночью до ветру пошла. Видит, а на заборе что-то чёрное, пригляделась, а это петух соседкин. Она ещё подивилась, что это он ночью шастает, спать ведь должен. А он как зыркнет на неё, а глаз-то будто уголёк в печи так и светится, так и горит красным адовым пламенем. Бабка Хавронья села, обезножив от страха, да ползком, ползком до крыльца доползла, в дом заскочила, двери и окна перекрестила, да до утра спать боялась. Так, пока не рассвело, и провела ночь перед образами с лучиной.
И вот сейчас сидела Лукерья у окна, притаившись за занавеской, и глядела, как бегут вдоль по улице две подружки – Марьюшка да Дунюшка. Обе одного примерно росточку, обе светловолосые, только глазки разные. У Марьюшки синенькие, у Дунюшки как вишенки, тёмные. Издалека так и не отличишь их, ровно сёстры родные. Усмехнулась Лукерья чему-то, пошептала себе под нос и, прикрыв занавеску, пошла вглубь избы.
Глава 2
Пнув попавшегося ей под ноги кота, Лукерья вышла в заднюю комнату и остановилась у окна,