— У нас ничего нет.
— Куда угодно, только не вместе, — ответил Север. — Толпа привлечет внимание. Поодиночке вы растворитесь.
Он обвел их взглядом, запоминая каждое лицо. — Станьте пастухами в горах. Наемниками на юге. Отшельниками. Забудьте свои имена. Забудьте это место. Забудьте нас.
Он сделал паузу.
— Живите. Это мой последний приказ.
Люди не двигались еще минуту. Потом один за другим начали подходить. Кто-то касался плеча Севера, кто-то просто кивал. Они расходились медленно, растворяясь в дожде, как призраки, о которых потом будут шептаться бритты у очагов.
Кай остался стоять, когда остальные ушли. Трибун выглядел жалко. Его дорогой плащ превратился в грязную тряпку, лицо осунулось, а в глазах поселилось то, что уже никогда не пройдет — страх перед тишиной. Он больше не считал. Цифры кончились.
— Я не могу вернуться в Рим, — прошептал Кай, глядя на свои трясущиеся руки. — И не могу держать меч. Я ничего не умею, Север. Я бесполезен.
— Иди на юг, в Лондиниум, — сказал Север. — Там много людей, там легко затеряться в толпе. Найди работу писца. Ты умеешь писать, Кай. Кай поднял на него взгляд. Впервые за долгое время в нем мелькнула искра осмысленности.
— Писать... — повторил он, пробуя слово на вкус. — Да. Я буду писать. Я запишу всё. Про Туман. Про Фабия. Про то, как мы шли.
— Никто не поверит, — покачал головой Тиберий, вытирая меч пучком травы. — Тебя назовут безумцем.
— Плевать, — Кай нервно усмехнулся, и эта улыбка была страшной. — Я напишу историю, которую сожгут. Но я буду помнить. Я буду хранителем нашей проклятой памяти.
Он повернулся и побрел прочь, ссутулившись под дождем, бормоча под нос первые строки своей будущей хроники, которую никто никогда не прочтет.
На пустоши остались двое. И пес. Дождь усилился, превращая мир в серую муть. Они соорудили навес из еловых лап у подножия старой, искривленной сосны. Костер горел плохо, шипя от сырости, но Ацер, свернувшись клубком у самого огня, уже спал, иногда дергая лапой во сне.
Север сел на мокрое бревно и с трудом стянул поножу с правой ноги. Там, где древко Аквилы пробило бедро, зиял шрам. Но это была не человеческая плоть. Края раны не гноились и не воспалялись. Они были серыми, твердыми и холодными на ощупь, как старый пергамент или застывшая лава.
— Я не чувствую тепла, Тиберий, — сказал он, протягивая руку к самому огню. Языки пламени лизали ладонь, но кожа не краснела. — Время для меня остановилось. Я стал частью того мира, которой мы уничтожили.
Тиберий молча достал оселок и принялся править меч. Вжик. Вжик. Звук был успокаивающим, домашним.
— У тебя есть дядя в сенате, — сказал Север, глядя на огонь. — У тебя есть деньги на счетах в Риме. Ты Клавдий. Уезжай.
Он повернул голову к другу.
— Живи, Тиберий. Пей вино, люби женщин, расти детей. Тебе не стоит гнить здесь со мной.
Тиберий на мгновение прервал свое занятие. Он посмотрел на Севера взглядом, в котором не было ни жалости, ни дружеской теплоты — только жесткая, свинцовая решимость солдата. — В Риме я сойду с ума, — ответил он просто. — Я буду видеть лица мертвецов в каждом прохожем. Я буду ждать, что вино в кубке превратится в черную жижу, а статуи начнут говорить. Здесь честнее.
— Ты врешь, — прорычал Север. Его серые глаза сверкнули тем самым белым светом дара. — Зачем ты остаешься? Спасать мою душу? Поздно. Там нечего спасать.
Тиберий вложил гладиус в ножны с резким, финальным щелчком
. — Я остаюсь не спасать тебя, Марк. Я вижу, что с тобой происходит. Он подался вперед, и отсветы костра заплясали на его изможденном лице. — Ты наполовину человек, наполовину... то, что мы победили. Ты сам сказал — ты Ключ.
Тиберий положил руку на рукоять меча. Жест был спокойным, но недвусмысленным.
— Однажды человеческое в тебе может исчезнуть окончательно. Тьма внутри тебя может взять верх, и тогда ты сам станешь им. И он вернется. Кто-то должен быть рядом, чтобы вогнать гладиус тебе в сердце, если это случится. Он посмотрел Северу прямо в глаза. — Я остаюсь не как твой друг, Север. Я остаюсь как твой палач.
Север долго смотрел на него. В этом была железная, безупречная римская логика. Дисциплина, которая выше дружбы и выше смерти. Последняя служба. Его губы тронула слабая улыбка.
— Договорились, — кивнул он. — Хорошая служба, примипил. Вечная.
— Какая есть, — буркнул Тиберий, устраиваясь поудобнее на сырых ветках. — А пока ты еще человек... передай мне флягу вина, если там что-то осталось.
Дождь заливал вересковую пустошь, смывая следы армии, которой никогда не существовало. В темноте леса светился крошечный, упрямый огонек костра. У огня сидели две фигуры. Один — бессмертный, заперший в себе зло. Второй — смертный человек, охраняющий мир от зла. И огромный пес, который спал, положив тяжелую голову на лапы — единственное существо во вселенной, которому было плевать на вечность и богов, пока хозяин рядом.
КОНЕЦ.