— Но Войцеховский-то лишен права заграничного плавания, за спекуляцию.
— Э-э-э!.. Тут, брат, дело другое. У Войцеховского родной дядя в Москве,— во какой козырный туз! Рукой не достанешь. С самим «хозяином», говорят, чаи гоняет. Войцеховского на днях должны были откомандировать в Наркомат флота для нового назначения. На Черное море. Вот Грицаихе и нужно было избавиться от мужа и мотануть с Войцеховским от наших хладных скал... Хватит с тебя. Остальное — сам.
— Ясно. Спасибо. Один лишь вопрос: знает ли Грицай о похождениях супруги?
— Нет... Когда ему! В море все время.
— Так. Ясно. «Капитан ушел из дому, а жена идет к другому». Остался на берегу штурман. Уверенность в безнаказанности...
— Думай, что хочешь...
Прошло много лет с тех пор, как корпус «Зари» прошуршал по песку в Амурском лимане, а я все еще не могу дать себе отчета: почему вместо «Отдельного требования об аресте и препровождении означенного гр-на Грицая в порт Владивосток этапным порядком» я послал капитану «Зари» даже не официальную повестку, а хорошее товарищеское письмо...
Чего было проще: по готовенькому адресу — ордер. Ап нет. Не послал «отдельного требования» в благовещенскую милицию. Наверное, вот почему: однажды был у меня подследственный. Плюгавенький мужичонка из категории заядлых прохвостов, давно утративших совесть и честь. Он обвинялся в хищениях. Но обладал хитрым, изворотливым умишком, он, как это иной раз бывает, мучил и меня и экспертов-бухгалтеров тонкой юридической казуистикой.
Как-то я сказал ему:
— Зачем вы крутитесь, словно береста на огне? Ведь все равно я докажу вашу вину...
Он, помню, облизал тонкие бесцветные губы и ухмыльнулся. Закурив папиросу из моего портсигара, ответил:
— Разрешите, так сказать, метафору? Коротенько: вы — охотник, а я — заяц. У вас — ружье. А у меня что?.. Кустики, «скидки», «двойки», «тройки», петли... Ну-с, перейдем к следующему номеру вашей программы: обвинение по пункту седьмому. У вас не допрошены Петров и Федоров, а между тем Петров и Федоров...
— «Скидка», «двойка»? — перебил я.
— Нет, просто деловая часть нашей беседы. Соблаговолите разыскать этих лиц и допросить по существу следующих вопросов...
Когда я разыскал Федорова и Петрова и те дали уничтожающие для обвиняемого показания, «заяц» ничуть не смутился. Он назвал полдюжины новых фамилий. Разыскали и тех, и они дали убийственные показания. Мне стала непонятной эта странная тактика защиты.
— Ваши приемы — это бумеранг. Он попадает в вас же...
Подследственный ухмылялся и молчал. А в конце следствия он попросил передопросить его и «взял по делу» всех допрошенных свидетелей, оговорив их... не в соучастии, нет — для этого он был достаточно умен, но в новом аспекте дела получился фон. Фон, объективно способствовавший хищению, и на этом фоне личность обвиняемого стала маленькой-маленькой, такой крохотной, что применять какой-либо чрезвычайный закон просто было бы нецелесообразным. В то же время и группы, шайки расхитителей,— не было…
«Заяц», вместо грозного закона от седьмого августа тысяча девятьсот тридцать второго года, отделался легкими ушибами сто шестнадцатой статьи.
Теперь вспоминая этого типа, а заодно и капитана Грицая, я думаю: станет ли настоящий охотник стрелять в зайца, если тот выкатится из кустов, усядется в десяти шагах от стрелка, и будет спокойно ждать выстрела? Нет, настоящий охотник в таких случаях не стреляет, чтобы не потерять всякое к себе уважение...
А следователь, как ни рассуждай о следовательской объективности, всегда немножко охотник...
И я «не выстрелил» но благовещенскому зайцу арестом и этапированием.
Я написал Грицаю, что прятаться бесполезно и стыдно, что авария незначительна, жертв нет, убытки невелики, что возможен относительно благополучный исход дела без трибунальской концовки. Советовал немедленно приехать...
И вот в камеру вошел сорокалетний человек с седыми висками и лицом, навсегда обожженным морскими ветрами. Хрипловато представился:
— Грицай...
Потом вытащил из кармана старенький, обшарпанный и покрытый пятнами ржавчины браунинг и положил на стол.
— Возьмите, пожалуйста...
Я крепко пожал ему руку.
— Спасибо, капитан. Вы поступили честно и мужественно, приехав сюда добровольно. Дома не были?
— Нет. Прямо с вокзала — к вам... Скажите, товарищ следователь, вы мою жену давно не видали? Как она… здорова?..
— Да, все в порядке... Ну об этом мы еще поговорим.
А теперь пойдемте в столовую нашу, пообедаем. Двенадцать — адмиральский час.
— Позвольте!.. А разве вы меня сейчас в домзак не отправите?
— Да нет, никакой необходимости не вижу.
— А жена писала, чтобы я ни в коем случае не появлялся в прокуратуре... что мне грозит, по крайней мере, десять лет... Писала, чтобы я не отлучался никуда из Благовещенска. А обедать, спасибо,— не хочу.
— Ну, чего не выдумает насмерть перепуганная женщина! — Я развел руками, подумав: поистине нет предела подлости этой бабы!..