Вспоминаю фигурку узника, которую я видел в нашем городском музее, ее тоже декабрист выточил. На руках узника цепи надеты, и все — из одного куска дерева. Как скульптор сумел звенья этих цепей вырезать, что они друг в друга продеты — ума не приложу. Мы с Витькой и так и сяк прикидывали — непонятно. Умели люди делать такое, чтоб память о них оставалась.
На центральном проспекте студенты снимают рельсы. Все! Больше здесь не будет коптить паровоз. Война еще не кончилась, а уже наводят порядок. Самое трудное время миновало. Досталось людям, досталось и проспекту. А Батеньковcкий мост не провалился, выстоял, это Витька верно предсказал.
Проходим мимо развалин цирка. Дядя вздыхает:
— Помнишь труппу Кадыр-Гулям? Акробаты на верблюдах?
— Помню, а что?
— Да, ничего... Я когда униформистом был, верблюдов чистить помогал. Там в меня одна узбечка влюбилась... Едем, говорит, в Ташкент, у меня, мол, там в саду персики и бассейн. Я, знаешь, даже халат ихний и тюбетейку примерял. Все говорили, что мне идет...
Еще бы! Моему дяде что хочешь пойдет! Я ему об этом говорю, а он опять вздыхает:
— Эх, ничего ты еще не понимаешь!
Неподалеку от мастерской на столбе сидит Садыс, обхватил столб монтерскими когтями и проволоку крутит плоскогубцами. Он с этими когтями, как коршун.
— Доброе утро, Петр Иванович! — говорит Садыс.— Разрешите папиросочку? — Наклоняется и протягивает руку.
— А не позеленеешь — с таких лет курить? — спрашивает дядя.
— Не-а! — отвечает Юрка.— Мне не курить нельзя, работа нервная. Напряжение... две фазы...
— Да ты ж телефонные провода тянешь! При чем тут фазы? — смеется дядя.
— Индукция! — не сдается Садыс.— Иногда крутанут ручку и тебя ка-ак даст! Постоянный ток хуже переменного!
— Петр Иванович! — кричит он.— Хотите, я вам домой проведу телефон? Бесплатно, как герою войны? Нет, правда?
Дядя смеется. Садыс смеется, обняв столб: Мне, конечно, хочется, чтобы у дяди был телефон. Но я мало верю Садысу. После всего, что он натворил, еще к моему дяде в доверие втирается. Я уже рассказывал дяде обо всем. Почему же он так снисходителен к этому типу?
Дядя Петя на мой вопрос отвечает:
— Зеленые вы еще. Впереди дней у вас много, из вас еще кто угодно может получиться. Думаю, и он не такой уж конченный человек. А Дюбе я, конечно, с удовольствием накостылял бы по шее. Может, еще доведется.
Входим в мастерскую, Андрон заискивающе здоровается
— Доброго здоровья, Петр Иванович, доброго здоровья, Николай Николаевич!
Ишь ты! По имени-отчеству меня назвал! Чего это он сегодня такой добрый? А впрочем, неудивительно. Я ведь теперь тут за приемщика. Бынина нет, дядя еще плохо часовое дело знает; а Андрон никогда его по-настоящему не знал. Вот и поручили мне принимать. Нелегко мне. Ответственность большая. И еще приходится дяде и Штаневичу помогать, если они что сломают. Дяде-то я охотно помогаю, а Андрону... Но он в последнее время стал такой тихий, задумчивый.
Я когда-то читал в одной книге, что если чего-то сильно и долго хотеть, то это рано или поздно обязательно появится. Так и с Андроном вышло: он очень хотел иметь язву желудка, и она у него, действительно, появилась. Правда, врага давно разбили под Сталинградом, а теперь уже почти со всей нашей территории выгнали, значит, война скоро кончится и язва Андрону вряд ли пригодится. Но теперь она у него есть и постоянно мучает. Он даже здорово похудел. Часто за живот держится и ноет.
Сейчас он с жалобным лицом подходит к моему верстаку:
— Николай Николаевич! Помогите. Этого никто не сможет во всем Томске, кроме вас. Часы у меня бьют неправильно. Я вот снял гребенку, посмотрите, понял.
Я беру гребенку... Что такое? Гребенка боя из самшитового дерева. Гребенка от часов Эндельман-Козельской! А мы-то с дядей объявления клеили!
Я Андрону популярно все про старушку объясняю. Я говорю ему, что часы нужно доставить в мастерскую, хорошо наладить и потом-сдать в библиотеку.
Андрон бледнеет, краснеет и вдруг взвизгивает:
— Ты, понял, меня на понял-понял, понял-нет, не бери, понял!
Тут дядя в своем специальном кресле поворачивается и, ничего не говоря, пристально смотрит на Андрона. Тот съеживается под дядиным взглядом:
— Петр Иванович... все-таки странно, понял, я же эти часы приобрел, понес материальные затраты. Это, понял, личная собственность. При чем тут какая-то библиотека?..
— Ты, шевалье!..— говорит дядя.— Осенью лично натру стакан крахмала из картошки со своего огорода. Лично! Понимаешь, шевалье?! Это для тебя большая честь! А сейчас тащи часы. И чтобы одна нога там, другая — здесь!
Андрон со скорбным выражением лица берет свою огромную кошелку, выходит из мастерской. Понуро переходит улицу. Вот его заслонили прохожие.
Я чищу ручные «Кировские», а клиент следит за мной. Боится, наверное,