— Кто это? — повторяешь ты, указывая на Тими, но глядя на меня. — Это Ротими? Акин, кто это?
Дочь предпочитает, чтобы ее называли Тими; мол, она сама по себе, она не хочет быть памятником сестре и брату, которых даже не знала. Я с ней согласен. Она планирует официально сменить имя, но сперва хочет обсудить это с тобой. Она всегда верила, что мы тебя найдем, но с тех пор, как мы узнали твой адрес, отвергала все мои планы. Мы бронировали рейсы и так и не являлись на самолет. Я писал письма, а она рвала их. Она писала письма и рвала их.
«Что, если мама скажет, что я ей не нужна?» — спросила она однажды на выходе из аэропорта, бросая в мусорку разорванные письма, которые писала с таким старанием. Я отвечал, что ты ее любишь и никогда бы не ушла, если бы знала, что она жива. Что она тебе очень нужна. «Даже с анемией? — спросила она всего раз. — Знаешь, у меня есть друг в университете, у него та же болезнь, и его отец из-за этого ушел из семьи. Не вынес. Если мама поэтому ушла, так и скажи. Я переживу». Тогда я ответил, что, пока ты жила с нами, ты ни на миг не выпускала ее из виду и в день, когда уехала в Баучи, впервые вышла из дома, не держа ее на руках. Я рассказывал ей о тебе только хорошее; считал, что так правильно.
Это она предложила послать тебе приглашение на похороны после смерти деда. Сама выбрала курьерскую службу, а приглашение отправил я. С тех пор мы ждали и волновались, и вот ты приехала и стоишь перед нами.
Тими касается моей руки, наклоняется и шепчет:
— Это она?
Ты смотришь на нее и выглядишь так, будто упадешь в обморок. Гости косятся на нас и вытягивают шеи.
Я беру Тими за руку.
— Йеджиде, пойдем с нами.
Чья ладонь вспотела — Тими или моя? Ты идешь следом. Тими все время оборачивается и смотрит на тебя, хмурится, словно боится, что обернется, а ты исчезнешь. Мы отходим от шатра; музыка затихает, я слышу стук твоих каблуков по твердой земле. Мы стоим у школьного корпуса; его недавно покрасили.
Мы заходим в класс. Я откашливаюсь.
— Да, это Ротими, — говорю я, — но теперь мы зовем ее Тими.
— Боже! Мне нужно сесть.
Ты садишься за деревянную парту, наклоняешься и роняешь голову на руки. Мы с Тими смотрим на тебя. Тими крепче хватает меня за руку, и у меня немеют пальцы.
— Наконец мы тебя нашли, — говорит Тими. — Помнишь Болу? Она поступила в магистратуру в Университет Джоса. Зашла в твой магазин за золотом и узнала тебя.
Ты смотришь на Тими, приоткрыв рот. Я слышу, как ты дышишь.
— Если захочешь уйти, ничего страшного. Я… я просто хотела… я просто хотела тебя увидеть. Вот и все.
Но она хотела не только этого. И я. Она хочет, чтобы ты обняла ее и сказала, что не забывала о ней ни на минуту, хотя думала, что больше не увидишь ее никогда. Она хочет, чтобы ты осталась.
— Ротими. — Ты встаешь.
— Тими, — дрожащим голосом поправляет она. — Меня теперь все зовут Тими.
— Моя дочка. Омо ми.
Тими выпускает мою руку, а ты делаешь шаг ей навстречу.
Ты касаешься ее лица, будто хочешь вытереть слезы, но она не плачет. Твои щеки тоже сухие. Она опускает руки и ждет, пока ты ее обнимешь, а потом осторожно обхватывает тебя руками, словно боится сломать.
— Ротими… Тими, — говоришь ты, — ты можешь подождать снаружи? Пожалуйста? Мне нужно поговорить с Акином.
— Хорошо, — отвечает она, улыбается и добавляет: — Отпусти меня. Ты меня держишь, я не могу уйти.
Она высвобождается из твоих объятий и выходит. Идет с прямой спиной, высоко подняв подбородок, — совсем как ты. Она выходит из школы, встает боком к окну и расправляет желтое платье.
— Ты сказал, что она без сознания. — Ты стоишь ко мне спиной, но я знаю, что ты смотришь на Тими.
— Так и было. Я дошел до больницы пешком. Держал ее над головой на вытянутых руках, чтобы солдаты не стреляли. Мне не разрешили взять машину, даже когда увидели, что она без сознания.
Ты поворачиваешься ко мне и вглядываешься в мое лицо. Если ты мне не поверишь, я не стану тебя винить, но все было именно так. Ты хмуришься, прислоняешься к стене и поворачиваешься к открытой двери. Ты долго молчишь; минуты тянутся как часы. Тишину нарушает лишь тихая музыка из шатров. Я пытаюсь подыскать слова и нарушить молчание, но могу думать лишь о том, как ты красива даже спустя годы, а ты хочешь услышать совсем другое. И я решаю подождать твоих вопросов, прежде чем скажу слова, которые много раз репетировал перед зеркалом, твоим зеркалом, перед которым сидела ты, когда у нас была одна спальня.
— Что ты ей про меня рассказывал? Как объяснил мой уход?
— Я сказал, что позвонил тебе и сказал, что она умерла. Она считает, что ты ушла, потому что думала, что потеряла еще одного ребенка.
Ты собираешься уходить и направляешься к выходу. К Тими. Но вдруг останавливаешься и поворачиваешься ко мне:
— Ты рассказал ей про нас с Дотуном? Про то…
— А ей нужно это знать?
Ты выпячиваешь губы и киваешь.
— Как… как ее здоровье?
— Она храбрая девочка.
Ты повышаешь голос, будто ждешь, что я начну спорить.
— Сегодня я хочу побыть с ней.
— Конечно, — отвечаю я. — Я приготовил тебе комнату у нас дома. Можем прямо сейчас уйти, если хочешь.
Ты смотришь на меня так, будто я дал тебе нож и велел саму себя зарезать.
— Нет. Я не пойду к тебе в дом.
Услышав эти слова, я проглатываю все, что хотел сказать и так старательно репетировал: «Я хочу, чтобы ты жила со мной. Мы можем жить как друзья. Я скучал по тебе. Если захочешь завести любовника, я буду не против, просто мне ничего не говори. Мы можем все начать сначала, с новыми правилами».
— Если Ротими… то есть Тими, если Тими не против, я хочу пригласить ее в свою гостиницу, чтобы она переночевала у меня. Завтра мы приедем к тебе — и тогда обсудим, как все будет дальше.
— Конечно, — отвечаю я.
— Хорошо. — Ты отворачиваешься, ослабляешь узел на покрывале и крепче завязываешь его, а потом выходишь на улицу. Подходишь к Тими и берешь ее за руку; вы касаетесь друг друга лбами. Ты говоришь с