После моего визита к министру иностранных дел Эркко состоялось заседание военного кабинета в составе премьер-министра Каяндера, министра иностранных дел Эркко, министра финансов Таннера и министра обороны Ниукканена. Я доложил о переговорах в Москве. После встречи я предложил премьер-министру Каяндеру, чтобы в Москву меня сопровождал Таннер, поскольку вопросы чрезвычайно трудные и серьезные. Каяндер предложение принял, принял его и Таннер. Позже я говорил об этом с Эркко, который также дал согласие.
Таннер был моим другом на протяжении десятилетий, мы работали вместе во многих областях, в 1920 году успешно сотрудничали на мирных переговорах в Тарту. Он был лидером Социал-демократической партии и влиятельным политиком. Предложение я сделал по двум причинам: переговоры были слишком важны, чтобы я мог взять на себя за них единоличную ответственность, с другой стороны, меня давно знали как человека, желавшего в первую очередь избежать конфликта с Россией и разрешать любые разногласия путем мирного урегулирования. Если бы я представлял Финляндию один, люди могли бы подумать, что на переговорах я действовал недостаточно твердо. «Лишь бы Паасикиви не сдался», – написал Эркко в письме Таннеру, которое опубликовал в своих мемуарах. Это заявление отражает мнение обо мне не только Эркко, но и многих других. Чтобы защититься от этого недоверия, я хотел, чтобы меня сопровождал влиятельный человек. Фактически мы с Таннером следовали одной и той же линии. Однако я более него был склонен к далеко идущим уступкам потому, что не верил, что мы можем решить вопросы иначе, и потому, что, в соответствии с моей осторожной натурой, я считал, что опасности войны следует избегать любой ценой. По сравнению со мной Таннер, похоже, преуменьшал опасность войны.
Однако внешняя политика, чья особенность в том, что решения редко можно базировать на достоверных фактах и только позже выясняется, обоснованными были эти решения или ошибочными, была не самой сильной стороной Таннера. Некоторая резкость Таннера и его плохое знание русского языка привели к тому, что его заявления на переговорах были сформулированы жестче, чем предполагалось. В молодости я довольно хорошо говорил по-русски – в 1892 году получил по русскому языку оценку «очень хорошо» на магистерском экзамене по философии, требовавшем хорошего владения устной и письменной речью. Но, поскольку у меня почти полтора десятилетия отсутствовала практика общения на русском, теперь мое знание языка оставляло желать лучшего. У нас, конечно, была возможность воспользоваться услугами переводчиков, но поскольку разговоры между нами четверыми носили довольно свободный характер и наши мысли и взгляды были хорошо поняты, мы сочли более выгодным обойтись без переводчиков. Когда Сталин несколько раз замечал, что я не могу подобрать нужное слово, он мне помогал.
Сразу после завтрака состоялось очередное совещание военного кабинета, в котором приняли участие фельдмаршал Маннергейм, генерал-лейтенант Эстерман, начальник Генерального штаба Ош, я и Ирьё-Коскинен. Также присутствовали наш военный эксперт полковник Паасонен и его секретарь, начальник отдела Никопп. Самыми трудными проблемами, конечно, были база на мысе Ханко и изменение границы на Карельском перешейке. В отношении островов в Финском заливе и полуострова Рыбачий в районе Петсамо решение было более вероятным, хотя передача Гогланда была деликатной из-за расположения этого острова. По общему мнению, передавать в аренду России мыс Ханко невозможно – он был важной частью материка, и размещение там сил иностранной державы представляло бы угрозу для всей страны. Другой вопрос, можно ли вообще где-либо уступить базу. Все согласились с неудобствами такой базы – независимо от того, где она будет располагаться на нашем побережье. Однако, если этот вопрос не решить, опасность могла только возрасти. Базы, похоже, играют важную роль в политике крупных держав. Как видно на карте, и в остальной Европе.
На переговорах в Хельсинки правительство отнеслось к требованиям России враждебно. Подходящее компромиссное предложение тем не менее сделать требовалось. Однако уступку мыса Ханко я тоже считал делом очень серьезным. Последующий ход московских переговоров показал, что решение в этом вопросе найти было можно.
Фельдмаршал Маннергейм также принципиально не возражал против компромисса по вопросу баз. Таннер, как выяснилось позже, тоже склонялся к этой точке зрения. Министр иностранных дел Эркко и министр обороны Ниукканен, напротив, считали компромисс невозможным. Они с самого начала и до конца резко выступали против такого решения. Эркко и другие исходили из ложного представления, что, если мы будем действовать достаточно решительно, Советский Союз отступит. Эркко считал русскую угрозу блефом: «Достаточно обсудить острова в Финском заливе, которые мы предложили. Я не понимаю, почему переговоры не могут продолжаться на этой основе». Он был убежден, что соглашение может быть достигнуто. Того же мнения, очевидно, придерживался Вашингтон. Слухи такого рода дошли до Хельсинки, в них также выражалось опасение, что мы согласимся на слишком далеко идущие требования, которые могут привести только к усилению русского влияния в Финляндии.
Эркко сформировался в мире идей «пассивного сопротивления» и поэтому придавал значение задокументированному и скрепленному законом праву в международных отношениях больше, чем, к сожалению, оно имеет. Он верил, что нас поддержит мировое общественное мнение. «Закон на нашей стороне, а соглашения между Россией и нами связывают эту страну в глазах мирового сообщества», – сказал он. Ему было трудно смириться с мыслью, что в политической реальности великие державы и малые государства не имеют одинаковых «прав». Забудь, что «Россия – великая держава» – таков был последний совет, который он дал мне в письме перед моей третьей поездкой в Москву. На самом деле ему следовало написать: «Не забывай, что Россия – великая держава».
Эркко был не одинок в своем представлении. Большинство финнов, вероятно, жило в подобных воздушных замках. Идеальное правовое положение, конечно, может стать целью на будущее, к которой должны стремиться все, и не только мы, малые страны, но и великие державы. Потому что нынешнее состояние тирании – это несчастье для всех.
Ниукканен тоже считал, что о принятии русских предложений не может быть и речи, а уступка будет означать верную гибель. Русские предложения были направлены на то, чтобы подчинить Финляндию русской власти так же, как и страны Прибалтики, а потом, как полагал Ниукканен, Россия подготовит новые атаки. Планы Ханко, предполагавшие размещение танковых частей и аэродрома, а также требование изменения границы на Карельском перешейке не оставляли в этом сомнений. Такова была точка зрения Ниукканена.
Перенос границы на Карельском перешейке примерно на 70 километров от Ленинграда, что предлагалось советской стороной на переговорах в Москве, военные не считали невозможным, хотя и в отношении этого предложения можно