Фригидарий — помещение с холодным бассейном в римских банях.
Фрументарии — изначально заведующие хлебным снабжением, со времён Октавиана Августа — политическая разведка в провинциях.
Хора — сельскохозяйственная округа древнегреческого полиса.
Хрисма — известковая штукатурка.
Эккиклема — театральная выдвижная площадка на низких колёсах. Её применяли для демонстрации мёртвых, Ипполита в «Федре» или Эвридики в «Антогоне». Использовали и в комедиях для пародирования трагического эффекта.
Эксомида — грубая одежда крестьян и рабов, похожа на хитон, но оставляла открытым правое плечо.
Эолипил — паровая турбина Герона Александрийского.
Эорема — подъёмная машина в древнегреческом театре для опускания и поднимания актёров.
Эпафродит — «любимец Афродиты» — Луций Корнелий Сулла.
Эпимелет — надзиратель за общественными зданиями, дорогами и водопроводами.
Эулабейя — защитные действия в пигмахии, кулачном бое.
Интерлюдия. Непрощённый
За сто пятьдесят лет до окончания Дакийских войн, год четвёртого консульства Гая Юлия Цезаря, Тарс, Киликия
45 год до н. э.
Здесь всё обретало какой-то иной смысл.
Шум падающей с невысокого скального уступа воды заглушал пение птиц. Водопад словно говорил на древнем, давно забытом языке. Что он хотел рассказать, этот свидетель сгинувших во тьме веков царей и героев?
Или всё это причудливая игра воображения, и нет в белой пене, в стремительных струях воды, в искрящихся радужных брызгах никакой памяти? Ведь люди говорят — невозможно войти дважды в одну реку.
Человека, что сидел на берегу бирюзового Кидна житейская премудрость, что призывала не искать сложного в простом, никогда не привлекала. Он бежал от неспешного течения обыденности в стремнины тайн мироздания. Он всегда был подобен этому порогу, что вспенил водную гладь, сломал её размеренный бег к морю.
Человек слышал голоса. Видел лица сотен, тысяч людей, давно канувших в Лету.
Эта река едва не погубила Александра.
Путь покорителя Ойкумены чуть не закончился на её берегах. Внезапная прихоть царя могла не просто стоить ему жизни. Нет, она грозила обратить вспять устремления десятков тысяч людей. Не сошлись бы в битвах огромные рати. Или сразились бы иные, в других местах, и по другим причинам. Не пали бы царства и не воздвиглись бы на их руинах новые.
И лишь искусство скромного врача, Филиппа-акарнанца, предотвратило трагедию македонян, позволило им отпечатать свои следы в вечности, а их царю обрести прозвание Великий.
Филипп стал тогда всеобщим товарищем. Каждый норовил пожать ему руку и высказать слова благодарности. И врач не возгордился. Не истребовал себе даров и почестей. Не он ли был истинно велик в тот момент, а вовсе не царь-воин?
Да, всё здесь действительно обретало иной смысл.
Человек сидел неподвижно и завороженно смотрел на струи воды, что слетали с обточенных за века и тысячелетия камней. При взгляде на его лицо любой сказал бы, что сей пожилой муж изрядно потрёпан жизнью. Дать ему можно было лет шестьдесят. Когда-то чёрные волосы и борода посеребрены сединой. Одет небогато и более на местный варварский, нежели эллинский манер, хотя эллинов в Тарсе со времён Александра и его последователей, сирийских царей из рода Селевка куда больше иных народов.
Тарс ныне богат, прославлен премудростью. Здешние школы философов соперничают с Афинами и Александрией, а в библиотеке, как говорят, хранится двести тысяч книг.
Теперь в Киликии римская власть. Не так уж давно она утвердилась, но держится прочно. Со времён великого погрома пиратов, устроенного Помпеем, здесь завелось множество его клиентов и власть узурпатора не слишком крепка. Не так уж много осталось мест в Республике, про которые можно теперь такое утверждать, потому Публий Нигидий и бросил здесь якорь, как выразился один старый морской волк, доставивший его сюда.
И вот теперь он сидел на берегу Кидна и наслаждался весенней свежестью, почитая нынешний воздух в Риме слишком смрадным.
Какая хорошая весна. Жаль, что последняя…
Защемило грудь. Всё чаще её сдавливает тяжесть так, что не вздохнуть. Даже здесь. Вернее — особенно здесь. Предвестие грустного финала? Он воображал тварь, что сидит там, внутри и жрёт его плоть заживо. Боль всё сильнее с каждым днём. Похоже, совсем скоро завернут его в саван, окликнут трижды и скажут — прожил Нигидий. Оттого он и работал в последние дни с каким-то особенным остервенением, стремясь закончить хоть что-то из огромного списка начатых книг.
Клиенты Помпея, клиенты Марка Туллия — то лишь одна из причин путешествия в Тарс. Другая — библиотека. Он посещал её каждый день, и всего-то ему это стоило пару ассов рабу-привратнику. Ну и показал смотрителю письмо, вернее его начальный кусочек, приветствие. Тот, как и многие в Тарсе, проникся уважением к Марку Туллию в год его наместничества здесь. А для друзей Цицерона открыто немало дверей.
Публий читал сочинения великих, иные из которых прежде были недоступны даже в Риме. Пытался осмыслить и уложить новые знания в собственную картину мира. Сделать её непротиворечивой. Получалось из рук вон плохо. Порядком путанной она вышла за годы изысканий. И это расстраивало больше всего.
Знаток движений планет и звёзд, он был известен некоторым людям в Риме, как Фигул, «Гончар». Быстро вращая гончарный круг, и поливая его краской, Публий объяснял слушателям, почему судьбы близнецов могут столь разниться, хотя родились они друг за другом с малым промежутком времени. Малым по людской мере, но не небесной. Круг здесь выступал в роли небесной сферы.
Сколько он составил за свою жизнь таких наблюдений, именуемых эллинами гороскопами? Сотни. Жаль, уже не увидит, сбудется ли самый интригующий из них — много лет назад объявленное им в Сенате прорицание о судьбе новорожденного сына Гая Октавия. Якобы станет он властелином