Свежая тень зарослей, бывшая теперь от них не больше как в ста метрах была в данную минуту для них вожделенной целью, словно каким-то озером свежей воды и это было единственным, что поддерживало надорванные силы, манило и заставляло прибавлять невольно замедлявшийся шаг.
У самых зарослей их ждало восхитительное зрелище и в то же время глубокое разочарованиегромадные, в четыре, а иные—в десять обхватов исполины — деревья, под толстыми корнями которых, подмытыми океаном, можно было свободно пройти, не сгибаясь; тысячи птиц с самым разнообразным оперением и... повсюду лианы...
Лианы скрещивались, перепутывались, длинными жгутами падали с верхних сучьев гигантских деревьев, или целыми узловатыми стволами, отягощенными гроздьями невиданных цветов, обвивали деревья. Иные ползли по земле, как исполнился змеи, в свою очередьобвитые нужными и грациозными, но цепкими, и крепкими, как веревки, нитями других, более скромных по длине зоофитами. Их можно было различить даже на двадцати метрах над землей, тонким, изящным кружевом заплетающими древесную листву. Полумрак и сырая прохлада стояли в лесу.
С чувством глубокого наслаждения, забравшись на опушку леса и одурманенные ароматом тропических цветов, путники любовались этим подобием земного-рая, этим прелестнейшим в мире садом и невиданными птицами.
Но при первой же попытке пройти вглубь этой тропической чащи, они наткнулись на неодолимое препятствие: она была так непроницаема-густа, что дальше двадцати шагов от опушки им не удалось пробраться, несмотря на все их усилия, в эту сплошную сеть, все петли которой были вооружены острыми шипами и бесчисленными колючками, глубоко ранившими тело, в клочья рвавшими одежду и вонзавшимися в их босые ноги. Напрасно целый час они потратили на то, чтобы отыскать хоть какой-нибудь намек на тропинку или прогалину перед ними была непроницаемая стена, проникнуть сквозь которую можно было бы разве с помощью топора или хорошей острой сабли.
Обессиленные поисками и обескураженные, они наконец, решили не тратить больше сил на дело, явно невыполнимое.
— А все-такилюбопытно —сказал блондин, отирая со лба обильно струившийся пот,—где же здесь проходят люди? Тут даже ласка, чуть-чуть побольше размером, и та сорвала бы на себе всю шкуру. Множество этих экваториальных лесов видывал я на своем веку и это, конечно, не Болонский лес и не Фонтенбло, но в них я всё-таки кое как пробирался, а тут...
— Есть, ведь, и неисследованные чащи,— заметил Жиль, — И почему мы знаем, что тут вообще есть люди...
Его спутник бросил на него через плечо взгляд презрительного сожаления:
— А потому, идиот ты этакий в кубе, что тут должна быть негритянская деревня... Понял? Провалиться мне на этом месте, если её нет, там, за лесом, где ни будь вблизи устья реки... А его ты, ведь, сам видел! Я же его не выдумал!.. —в возбуждении стучал белокурый парень по земле.
— Да, если только устье это на самом деле есть, —осторожно и словно про себя проворчал Жиль.
— Как это, если? —грубо бросил блондин… —Так ты думаешь, что устье, Бог знает где? А я тебе говорю, оно там, где должно быть. Желал бы я видетьтакую штуку! Нет, меня, брат, исколесившего век пять частей света, на это не поймаешь! Слушай внимательно и заруби себе на носу: устье реки или, по меньшей мере, еёберега около него, —без поселка в такой стране — все равно, что женщина без задних и передних частей... Ты такую видел? Ну, а здесь близко устье, следовательно, тут же где ни будь должен быть и поселок…
Обозвав его про себя кретином, Жиль вслух, однако, не позволил себе возразить:
— А я утверждаю, что, если бы тут хоть гдени будь было жилье, мы с холма, с того мыса, где только что были, обязательно увидели бы хоть одну лодку. А разве мы их видели?
Это справедливое замечание, видимо, очень поразило парня.
Накрыв рукой глаза от солнца, он сделал нисколько шагов вперед и стал пристально всматриваться в горизонт.
— А ведь, пожалуй, ты прав, черт возьми!.. Действительно что-то не видно. Ни носа, ни кормы, ни паруса!.. Если б даже у них были пироги и, то видно было бы!.. И их не заметно. Дело ясное!.. Ну, как же теперь быть?.. —растерянно спросил он, видимо, сбитый с толку в своих этнологических соображениях и выводах. — А что ты думаешь? Где же, по-твоему, их поселки?..
— Почем я знаю?.. Должно быть, не на этом берегу... Может быть, в глубине материка...
— Так!.. —вздохнул блондин. —Значит, шагаем дальше!..
Вместо этого, он решительно опустился на землю на том месте, где стоял.
Жиля вновь охватило какое-то неприятное чувство, которое он уже пережил часа два тому назад, когда с высоты мыса, осматривал эту пустыню и в голову невольно приходил вопрос, по каким, в самом деле, признакам можно было бы угадать верный путь к человеческому жилью, если оно здесь вообще существует.
Повернувшись случайно спиной к морю, он невдалеке от себя увидел невысокую гору, с которой и начиналась собственно черная линиядевственного леса. При взгляде на эту возвышенность у него блеснула новая мысль.
Наклонившись к понуро сидевшему товарищу По несчастью, он начал уговаривать его:
— Не взобраться ли нам на этот холм? Трудновато это будет жарко теперь слишком, но он кажется, не особенно высок и склоны его не очень круты... Часа через 2, если пойдем скорым шагом, я думаю, доберемся до вершины...
—Ну, хорошо! А потом что? Опять с него спускаться?..
— Что за дикий вопрос?.. С любой стороны с него можно будет спуститься! — нетерпеливо пожал плечами Жиль.
Блондин казался несколько пораженным,
— А знаешь, приятель, ты оказывается, не совсем дурак, даром, что ничего в жизни не видывал никогда, ведь оно, пожалуй, правда оттуда сверху много больше можно увидеть горизонт так сказать расширится!.. Ну, ладно! Вперед, в таком случае! Понял оттуда мы заметим расположение какой ни будь негритянской деревушки и нацелимся на нее, как на цветочек... Вперед!—крикнул он, вскакивая на ноги.—Понимаешь!.. Как цветочки... Идем!
Жиль принужден был несколько охладить его пыл, иначе он бегом бросился бы к горе, под влияниемвспыхнувшей в его душе надежды. Единственно, чего Жиль не в состоянии был сделать —это прекратить поток его пошлой и скучной болтовни, неудержимо лившейся из его уст до самой подошвы горы и мешавшей Жилю серьезно подумать о себе. Ему приходилось прислушиваться к этой пустой болтовне своего спутника, чтобы хоть для видимости, из вежливости подавать соответствующие