И не об одном верном и преданном сердце скорбел теперь в одиночестве Жиль, а о трех, чистых и любвеобильных, которые бились лишь для него одного, как будто каждая сестра в родовых муках сама произвела его на свет. Как мало в детстве ценил он их самоотверженную любовь!.. А теперь? Между ним и этими дорогими существами—тысячи миль океана... И кто знает, суждено ли ему когда-либо в жизни еще раз увидать их и ощутить радостное биение их сердца, крепко сжав их в восторге свидания?!.
Вяло болтался в его руке шнур донной удочки. Вытащив ее и пересмотрев остальные шнуры, он убеждался, что вся наживка была начисто объедена рыбой. Вспомнив, что он здесь не ради одного своего удовольствия и не ради того, чтобы песней морских волн баюкать свои мечты и тайную муку, он стряхивал с себя негу и лень и серьезно принимался за дело. Но улов его по большей части, бывал очень жалким...
— И это все?!. — насмешливо встречал Виктор молодого рыбака с несколькими крохотными рыбами, которые тот нес, покачивая на тоненькой палочке. — Языком то ты, парень, видно, болтать умеешь!.. И ты не лопнул с натуги, волоча такую уйму рыбы? Или ты крупную на волю от пускаешь? Что? — ворчал моряк иронически. — Когда я ловил в свое время, меньше пяти фунтов в полчаса никогда не приносил...
— Да она не берется совсем! — вздыхал Жиль сокрушительно. — Только обсасывает червя или чуть-чуть трогает…
— Ну да, все дело; конечно, в удочке... должно быть — издевался моряк, ядовито парируя это заявления Жиля.
В те дни, когда Виктор бывал в дурном расположении духа, он с пренебрежением, как обглоданную кость, швырял пойманную Жилем рыбу у входа в пещеру, где она преспокойно и гнила на солнце.
Это обижало молодого человека, но он на Виктора не мог сердиться: в глубине души он чувствовал всю справедливость подобных упреков и воркотни.
Чем большими удобствами начинала окружаться их суровая жизнь, тем больше страдал нравственно Жиль при мысли, что, в сущности, он является только лишним ртом и еще больше от сознания, что при всем желании он превозмочь себя не может, никуда, в сущности, не годится, ни к какому полезному делу не приспособлен, по своей природе. Прежде всего ему не хватало настойчивости и упорства. Затем, и вся его мускулатура от врождённого отвращения ко всякому физическому усилию, казалось, была до такой степени атрофирована, что, несмотря на внешне мужественную осанку и здоровую структуру тела, продолжительный и усиленный труд, особенно под палящими лучами солнца, был для него положительно не по силам. Пальцы у него были нежны и слабы, руки действительно, двигались медленно и лениво. Если бы он попал на этот остров один, как бы он стал жить, как смог бы один бороться за свое существование? Разве тем, что он существует, не прилагая к этому особых усилий, он не обязан исключительно искусству и силе своего товарища, облегчавшего ему во всем борьбу с враждебной природой и работавшего за двоих?
Он очень ясно понимал все это; сознание неоспоримой зависимости своей, неотступно его преследовавшее, приводило его в отчаяние, обижало, но в тоже время не позволяло ему оскорбляться, когда он становился мишенью сарказмов Виктора или, когдатот фамильярно хлопал его по влечу или презрительно грубо с ним обращался.
Это даже, пожалуй, было для него благодетельно. Ведь, издеваясь над его неспособностью и никчемностью, Виктор, казалось, снисходительно прощал их в нем, до известной степени, извинял. И Жилю много уже раз пришлось видеть, как, после насмешек и оскорблений, вызываемых дурным расположением духа Виктор становился к нему чрезвычайно мягким и внимательным. И интонация голоса его, словно разгневанного, но сейчас жеуспокаивающегося отца, много глубже трогала сердце молодого человека, чем если бы он ясно выражал свое раскаяние в грубости и резкости своей. Жиль превосходно понимал, что они лишь проявления, вообще несдержанного характера, не умевшего владеть собою человека, и что в душе Виктор относится к нему с большим снисхождением и извиняет его физическое несовершенство.
Моряк, однако, не способен был долго быть исключительно нужным и внимательным. Продолжительно ровными отношениями он обычно не баловал Жиля.
Много работ по хозяйству поручал ему Виктор. То надо было выстругать доску, то наточить какой-нибудь инструмент, то придумать новую западню либо починить старую. Между моряком и стадом, бродившим по острову на свободе, завязалась настоящая война и из этой ежедневной борьбы, Стоившей Виктору подчас неимоверных усилий и утомления, он во что бы то ни стало решил выйти победителем. Он положительно отказывался допустить, чтобы тут, у него под боком, паслось стадо животных, которых можно использовать в виде мяса, и чтобы у него не хватило ловкости завладеть хоть одним, прирезать хоть одного. Между тем животные не уходили на далеко пастбища, но достаточно было им заметить его фигуру, как они снимались с места во мгновение ока и пугливо, не взирая ни на какие препятствия, всем стадом исчезали из глаз. Тогда он пустился на хитрость, засел однажды вечером в засаду, где, подкарауливая стадо несколько часов подряд, пустил, наконец, стрелу в пышную шерсть одного барана. Но тот, несомненно слегка раненый, ни на секунду не замедлил своей скачки. Такое руно могла пробить лишь оружейная пуля.
Обманутый в своих ожиданиях, Виктор принялся тогда копать ямы, покрывая их ветвями и травой, он думал, что животные попадут в эту ловушку. Когда это не дало никакого результата, он принялся выдумывать разные, подчас очень остроумные, западни, с предосторожностями расставляя их на тех тропинках, по которым овцы обычно ходили на водопой. Но и тут не имел успеха; можно было подумать, что животныеинстинктивно угадывали западню, чуяли ее и благоразумно обходили. Эти постоянные неудачи страшно злили моряка и выводили его из себя.
Продолжались они с месяц. Менее настойчивый и сильный, но более рассудительный Жиль давно потерял всякую надежду на успех. Но однажды утром, обследуя западни и подходя к одной из них, имевшей вид простой черной петли, прилаженной поперек тропинки, точь-в-точь такой, в какую во Франции ловят косуль, — Жиль, шедший впереди, сквозь листву разглядел какое-то темно-серое пятно. То оказался большой жирный ягненок, попавший в гибкую петлю головой. Виктор в два прыжка очутился около своей добычи. Задыхавшееся животное еще дышало. Схватив его за уши, и крепко держа его между ног, моряк верной рукой моментально, с какой-то дикой радостью, перерезал