— Записала, — сказала Танюха, когда я закончил диктовку.
— И подпись: «С уважением, Человек-Паук».
— И че дальше? Типа послать ему?
— Типа да. Так же положи в его школьный рюкзак или туда, где он заметит. Потом расскажешь, что он сделал.
Закончив разговор, я поделился с Носик Степкиными проблемами, на что она грустно заявила, что и ей в школе периодически прилетало за «ботанство».
За этими историями незаметно доехали до «Шереметьево».
На регистрацию успели впритык, и я уже успел пожалеть, что мы не прошли ее заранее онлайн. Когтеточку и мольберт, несмотря на наши опасения, все-таки взяли в ручную кладь, и то и другое прошло по габаритам.
В зоне вылета Носик нервничала, сидела на краешке кресла, вцепившись в посадочный талон, и то и дело поглядывала на табло.
— Ты же всего второй раз летишь? — спросил я.
Она кивнула, потом покачала головой:
— Второй был сюда, это третий. А первый я даже вспоминать не хочу.
Я встал, дошел до кафетерия и вернулся с двумя стаканчиками чая и булочкой.
— Поешь. До Казани кормить не будут.
Носик приняла стаканчик обеими руками, отпила, и постепенно плечи ее опустились, пальцы перестали мять посадочный талон.
— Сергей… — она помолчала. — Можно спросить?
— Спрашивай.
— Ты правда поедешь в село? — спросила она (я уже успел вкратце посвятить Марину в свои планы). — В амбулаторию?
Я кивнул. Для соискательства нужна справка о работе по специальности, а в Казани меня никуда не возьмут. Попробовать, конечно, стоит, но я достаточно пожил, чтобы понимать, что это будет потерей времени. Оставался вариант с сельским ФАПом в соседнем регионе.
— На пару месяцев. Для аспирантуры.
— И тебя это не… — она подбирала слово, — не пугает? После Казани и Москвы, после всего — и вдруг село?
— Пугает — не пугает, — пожал я плечами. — Надо — значит надо. И чем село хуже города? Там такие же люди живут.
Носик смотрела на меня поверх стаканчика, и я видел, что она хочет спросить что-то еще, но не решается.
— Можно я буду писать тебе? — выпалила она наконец. — Советоваться по реферату. И вообще…
— Нужно!
Она улыбнулась, быстро, застенчиво, и уткнулась в свой чай, который пила вприкуску с булочкой.
Я откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Мысли сами собой сложились в список текущих и выполненных задач.
Главное — это, конечно, Маруся. Контакт установлен, статья в работе, приглашение на годовщину Беллы получено.
Соискательство — документы поданы, осталось добыть справку с работы.
Лейла пока в порядке, и Владимир взял ее безопасность под контроль. Понятно, что не в моих силах и компетенции обеспечивать защиту девушки, но совесть моя чиста, я сделал для нее все, что мог. Даже потратил козырную карту в лице Владимира.
Ну и подонки Михайленко с Лысоткиным. С ними все несколько сложнее, чем просто украденная работа. Тут что-то смертельное… для меня бывшего. Кремация моего тела что-то скрыла. Но что?
Тем временем объявили посадку на наш рейс. Носик вскочила, едва не расплескав остатки чая, и заозиралась в поисках выхода на гейт.
— Туда, — кивнул я в нужную сторону и подхватил свою кладь и чемоданчик Носик.
Москва осталась позади. Впереди была Казань, новые проблемы, о которых я пока не знал, и старые, которые никуда не делись.
В самолете ряды были по два и два кресла, так что Носик досталось место у окна, а мне — у прохода. Когтеточка торчала из-под переднего сиденья, упираясь мне в ноги.
На взлете Носик вцепилась в подлокотники так, что костяшки побелели. Я положил ладонь на ее руку, не взял, просто положил, успокаивая. Она покосилась, но ничего не сказала. Когда самолет набрал высоту и погасло табло «Пристегните ремни», пальцы ее понемногу разжались, она задышала ровнее.
— Ненавижу эту часть, — призналась она. — Когда трясет и уши закладывает.
— Посадка будет хуже.
— Спасибо, утешил.
Я хмыкнул — огрызается, значит, приходит в себя.
За окном было темно. Носик прижалась лбом к стеклу, пытаясь разглядеть хоть что-то внизу, потом спросила не оборачиваясь:
— Сергей…
— М?
— А ты когда в село уедешь? Ну, для справки этой.
— Как найду место. На неделе буду искать.
Она помолчала.
— А куда?
— Пока не знаю. Куда возьмут.
— Это может быть далеко?
— Может.
Носик отвернулась от окна и посмотрела на меня.
— Если ты уедешь надолго… можно мне с тобой? Я — хороший врач.
Я не нашелся что ответить, и она, кажется, не ждала. Просто сказала и все.
Принесли воду в пластиковых стаканчиках. Носик взяла, сделала глоток и откинулась на спинку кресла, а через десять минут дыхание ее выровнялось, и голова медленно съехала мне на плечо. И чего она боится летать? Спит как сурок все равно.
Носик что-то пробормотала во сне и устроилась поудобнее. От нее пахло шампунем и чуть-чуть типографской краской, видимо, от документов, которые она весь день перекладывала из папки в папку.
Я тоже прикрыл глаза. До Казани оставалось чуть больше часа.
Когда самолет резко коснулся полосы, я проснулся. Кто-то захлопал в ладоши. Носик дернулась, приоткрыла глаза и уставилась в окно, не сразу сообразив, где находится.
— Казань, — сказал я. — Приехали.
Она выпрямилась, поправила очки и виновато улыбнулась.
— Извини. Уснула на твоем плече.
— Нормально. Не в первый раз.
Марина хмыкнула и отвернулась, а я вызвал такси. Хотелось поскорее добраться до дома и завалиться спать.
В аэропорту было тихо и пусто — ночные рейсы редко встречают толпами. Мы прошли к выходу, когда Марина спросила:
— Такси вызывать будем?
— Уже.
Таксист оказался молчаливым татарином лет пятидесяти. Он кивнул на наши вещи, помог затолкать мольберт в багажник и тронулся, не задавая лишних вопросов. Я заранее вбил два адреса — сначала Носик, потом свой.
Казань встретила нас пустыми проспектами. Город спал. Носик молча смотрела в окно, прижимая к себе сумку.
Через полчаса машина притормозила у невзрачной шестиэтажки. Серое, обшарпанное здание с облупившейся штукатуркой и покосившимся козырьком