Марина быстро и уверенно взбежала по лестнице, стуча каблучками. А я задержался около хозяина.
— Сколько берёшь за постой? — поинтересовался, пожав ему руку. — Стольник как обычно?
— Да ладно тебе из меня барыгу делать, — проворчал мужик, — Шутковал я тогда. Червонец беру.
Это меня устроило, и я устремился наверх, надеясь, что на чердаке, где Степан и обустроил уютное гнёздышко, нам с Мариной будет хорошо.
На самый верх вела деревянная лестница, которая заканчивалась изящными перилами с резными балясинами. Из прямоугольного окошка тусклый свет очерчивал контуры скошенных под острым углом стен, которые словно распирали деревянные балки, на темно-красном коврике с геометрическим орнаментом — большая кровать с двумя пухлыми подушками, заботливо укрытая пледом, на тумбочке —допотопная лампа под бежевым абажуром, на стенах несколько акварельных рисунков, на столике — вазочки с сухоцветами. Здесь было тепло, приятно пахло старым деревом.
Марина уже сбросила шубку, она валялась на полу, и я поднял её и аккуратно повесил на вешалку, торчащую из стены. Туда же повесил свой полушубок. Девушка, упав на спину, лежала, раскинув руки на кровати. Я навис над ней, вглядываясь в её лицо. Наклонившись, провёл губами по шее. Она вздрогнула и отстранила меня.
— Нравится тебе здесь?
— Я уже был здесь. Степан показывал это место.
— Интересно зачем? — чуть ревниво спросила она.
— Я сюда, в это село, пришёл на лыжах, маршрут осваивал для лыжной прогулки моих ребят из девятого «Б». Степан похвастался, что у него есть место, где можно будет отдохнуть, как в гостинице. А потом показал это гнёздышко. Без всякой задней мысли. Поверь.
Естественно, я не стал рассказывать, что по дороге пришлось сражаться за свою жизнь с двумя бандюками, которые потом по своей же вине утопли в реке.
— Ну всё! Хватит болтать.
Она вскочила, схватила за руку, подтянула к себе, прильнула. Мы начали лихорадочно раздеваться. Я вдыхал запах ее тела, естественный, природный, он возбуждал сильнее, чем искусственный аромат её духов. Я зарывался носом в ее волосы, и меня охватывало безумное возбуждение дикого зверя, потерявшего человеческий разум, так что я хотел только одного — обладать этим трепещущим от моих грубых ласк телом.
Когда все закончилось и я расслабленно откинулся на подушку, Марина нависла надо мной сверху, провела пальчиком по моей небритой физиономии, по шее, груди. Легла ко мне на грудь и прошептала:
— Ты был потрясающим.
Эта фраза заставила меня вздрогнуть и напомнить мой кошмар, который закончился появлением Игоря. Но я постарался выбросить из головы ужас моего ночного сна, погладил девушку по спине, прижал, и бодро предложил:
— Повторим?
Она чуть приподнялся на руках, взглянула на меня с обожанием, но ответила:
— Нет. Давай лучше сходим куда-нибудь. Ты же хотел в кино? Пойдём, прогуляемся.
Хотелось сказать, что вместо того, чтобы тащиться сейчас по сугробам в Дом культуры, я бы придавил бы полчасика, а потом повторил бы удовольствие, пусть не в таком расширенном варианте. Но собрав оставшиеся силы, я присел на кровати, начал одеваться. Может быть, действительно стоит сделать перерыв, накопить желание, чтобы оно вновь забурлило в крови?
Я натянул брюки, рубашку, застёгивая пуговицы, подошёл к окну, откуда открывался вид на ряды двухскатных крыш, укрытых пухлыми белыми шапками, и гордо возвышающийся над всем этим белокаменный храм с золотыми куполами и высокой колокольней. А за ним ширь полей, спящих под снегом. Что-то в этом было ностальгическое — тоска по ушедшей деревенской России, простому крестьянскому быту. Почему у меня, сугубо городского человека, в душе оставалась эта любовь, рождавшая эти стихи:
Поле, русское поле,
Пусть я давно
Человек городской,
Запах полыни,
Вешние ливни,
Вдруг обожгут меня
Прежней тоской.
— О чем ты думаешь, мой дорогой? — Марина обняла меня сзади, положила голову на плечо.
Я взял ее руку, прижал к своим губам. Что-то ещё колыхнулось в душе, вспомнился рассказ Бунина «Солнечный удар» о встрече двух незнакомых людей, между ними внезапно вспыхивает страсть, которая длится всего одну ночь. Нет, не хочу одной ночи. Хочу, чтобы их было много-много, чтобы мы наслаждались друг другом.
— Марина, мне придётся раз в месяц к тебе приезжать?
Я развернулся к ней, взглянув пристально в её глаза.
— Почему? Ты можешь хоть каждый день приезжать. Что мешает?
Она отошла от меня, тоже начала одеваться, но я чувствовал в ее словах фальшь.
— Мешает? Я же понимаю, что сейчас то время, когда у тебя самый большой шанс забеременеть. Разве нет?
Она остановилась, лицо сразу приобрело задумчивое, даже озабоченное выражение.
— Да. Не буду скрывать. Глафира сказала, что будет лучше, если мы с тобой будем этим заниматься только в эти дни. Она понимает в этом. Но я согласна нарушать эти правила. Я понимаю, что тебе надо чаще. Но ты ведь женат?
— Марина, мы с женой уже давно живём отдельно. Как соседи в коммуналке. Не разводимся лишь потому, что придётся квартиру делить, а она мне досталась от родителей. Терять не хочу. Разменять сможем лишь на комнаты в коммуналке.
— Сложно у тебя как. Живёшь с женщиной, которую не любишь.
— Марина, ты ведь тоже жила с мужем, которого не любила. Который тебя унижал, устраивал скандалы. Прости, я тогда, в ресторане в Архангельском подслушал один такой разговор, твой и Игоря.
Одна мысль не давала покоя, если Марина все-таки забеременеет, то нуждаться во мне перестанет. Оборвёт все отношения. Именно об этом орал тогда этот мудак, её муж. Но, возможно, в этом как раз он был прав.
Но она будто услышала мои мысли. Подошла ближе и взглянув в глаза, сказала:
— Олег, я тебя люблю. И не думай, что ты мне нужен только для этого. Я просто нашла в тебе то, что так долго искала.
Мог я поверить в эти слова? Насколько Марина говорит искренне, женщины так легко могут притворяться.
— Ну, что пошли?
Но тут странный звук привлёк моё внимание, он нарастал, густел, разрывая тишину села и, наконец, я понял, что это милицейская сирена.
— Марина, оставайся здесь, я сейчас посмотрю, что там такое?
— А что случилось? — она не поняла моей тревоги.
— Зачем-то сюда милиция приехала, я пойду проверю. Не выходи отсюда. Хорошо?
Она