Я позволил этому эху затихнуть. Это был чужой стыд, чужая боль и чужие комплексы. Мне они были без надобности.
Пятьдесят четыре года в прошлой жизни научили меня не переживать из-за того, как я выгляжу в чьих-то глазах. Я выходил на ринг с разбитым лицом и сломанными рёбрами, тренировал учеников, когда сам еле стоял на ногах, встречался с людьми, рядом с которыми моя внешность была последним, о чём стоило беспокоиться.
Так что нет, мне было глубоко плевать, что думает обо мне этот надушенный красавчик.
А вот что мне было совсем не плевать, так это зачем он вообще здесь оказался. Посреди ночи, в кабинете продажного магистрата, именно в тот момент, когда меня приволокли гвардейцы. Слишком много совпадений для одного вечера, и я в такие совпадения давно не верил.
Так что я просто стоял и ждал, пока он сделает первый ход и покажет зачем пожаловал. Для него я был братом, которого по сути изгнали из семьи. Для меня он был незнакомым пятнадцатилетним пацаном, которого я видел пару раз в жизни и чьи намерения мне ещё предстояло выяснить.
— Ну здравствуй, братец, — Феликс наконец улыбнулся, и улыбка была такой тёплой, что хотелось немедленно проверить карманы. — Не ожидал тебя увидеть в таком…
Он сделал паузу и скользнул по мне взглядом ещё раз, задержавшись на чём-то в моих волосах. Наверное, на той самой щепке от стула, который разлетелся о чью-то голову. Не помню уже, о чью именно, потому что там было много голов и ещё больше стульев.
— … виде.
Надо же, какая тактичная пауза. Какой деликатный подбор слов. Настоящий аристократ никогда не скажет «ты выглядишь как бродяга после драки с другими бродягами», он скажет «в таком виде» и предоставит тебе самому додумать остальное.
Этому, наверное, на специальных курсах учат где-нибудь между «Как смотреть на простолюдинов сверху вниз» и «Пятьдесят способов унизить человека, не повышая голоса». И судя по тому, как легко у Феликса это получилось, на этих занятиях он был круглым отличником.
Засыпкин за столом издал какой-то звук, не то сдавленный смешок, не то нервный всхлип, и тут же уткнулся в бумаги, когда я посмотрел в его сторону.
— Феликс, — я кивнул. — Далеко тебя занесло от столицы. Соскучился по старшему брату?
— Не поверишь, но я волновался, — ответил братишка. — До столицы, знаешь ли, доходят разные слухи. Дуэль с бароном Корсаковым, отравление в доме у некой Стрельцовой… Ты за неделю успел наделать больше шума, чем за всю предыдущую жизнь. Вот и решил проведать лично, убедиться, что ты ещё жив.
Проведать и убедиться, значит. Ну конечно. Примерно как лиса проведывает курятник, чтобы убедиться, что куры достаточно жирные.
Я активировал дар.
«Феликс Морн. Возраст: 15 лет. Дар: не пробуждён. Эмоциональное состояние: расчёт (67 %), презрение (18 %), любопытство (12 %), раздражение (3 %)».
Шестьдесят семь процентов расчёта. Не заботы, не тревоги, а именно расчёта. Мальчик пришёл не брата проведать, а убедиться кое в чём важном.
И тут до меня дошло.
Слухи о Корсакове. Дуэль, земли, вассалитет. За неделю ссыльный неудачник наделал больше шума, чем за всю предыдущую жизнь. И кого-то в столице это очень обеспокоило. Не отца, тому плевать, он своё решение принял ещё до церемонии. А вот младшего братца, который уже примерил на себя корону наследника и вдруг услышал, что списанный со счетов старший брат начал подавать признаки жизни…
Вот оно что. Феликс приехал не проведать меня. Он приехал убедиться, что я точно уеду в Академию и не вздумаю вернуться. Что я знаю своё место и не собираюсь претендовать на то, что он уже считает своим по праву.
Восемнадцать процентов презрения предназначались изгнаннику, который должен был тихо исчезнуть. Двенадцать процентов любопытства он тратил на то, чтобы понять, насколько я теперь опасен. А три процента раздражения заработал я лично, посмев не сдохнуть в канаве согласно семейному плану.
Братская любовь? Ноль. Забота? Ноль. Тревога за родственника, которого приволокли гвардейцы посреди ночи? Ни капли.
Зато всё остальное читалось кристально ясно. Золотой мальчик приехал пометить территорию и показать, кто тут теперь главный.
Что ж. По крайней мере, теперь я знаю, с чем имею дело.
Засыпкин тем временем суетился у стола с видом официанта, который только что уронил поднос на колени важного гостя. Графин с вином, бокалы, какие-то сладости на серебряном блюде. Руки у него ходили ходуном, и когда он наливал вино, добрая четверть ушла мимо бокала прямо на белоснежную скатерть. Красное пятно расползалось по ткани, и магистрат уставился на него так, будто это была его собственная кровь.
— Присаживайтесь, господин Морн, — он указал на свободное кресло, всё ещё косясь на пятно. — С этим арестом вышло ужасное недоразумение! Мои люди погорячились, не разобрались в ситуации, и я уверен… — на мгновение он замялся и бросил быстрый взгляд на Феликса, — уверен, что мы быстро разберемся с возникшей неприятностью.
Полчаса назад этот человек прислал за мной пятнадцать гвардейцев с обвинением в работорговле, а сейчас разливает вино и раскладывает сладости на серебряном блюде. Наверное, у местных это называется «индивидуальный подход к гостям».
Политика. Обожаю.
Я быстро глянул его показатели и мысленно хмыкнул. Страх с момента нашей последней встречи на рынке заметно подрос. Оно и понятно: тогда магистрат был хозяином положения, а теперь в его кабинете сидят сразу два наследника дома Морнов. Правда, один из них явно играет на его стороне, отсюда и надежда в глазах, которую Засыпкин пытался спрятать за суетой с бокалами.
Получалось у него, честно говоря, так себе. Примерно как у кота, который нагадил на ковёр и теперь усиленно делает вид, что ничего не произошло.
Я сел в указанное кресло, но к вину не притронулся. После знакомства со Стрельцовой у меня выработалась стойкая привычка не пить то, что наливают люди, которые полчаса назад пытались меня посадить. Кто-то назовёт это паранойей. Я называю это «честной попыткой дожить до следующего утра».
— Недоразумение, — повторил я, разглядывая бокал на свет. Вино было тёмным, густым, явно дорогим. — Пятнадцать гвардейцев вышибают дверь, врываются в таверну и обвиняют меня в работорговле. И это вы называете недоразумением? Там, между прочим, люди культурно отдыхали. Кружками друг в друга кидались, табуретками махали, рожи чистили по-соседски. Всё чинно, благородно, по традициям предков. А тут вы со своими обвинениями. Весь вечер испортили…
Засыпкин побледнел, но взял себя в руки быстрее, чем я ожидал.
— Господин Морн,