Феликс откинулся в кресле и побарабанил пальцами по подлокотнику, обдумывая услышанное. За окном кабинета уже темнело, и слуга неслышно вошёл, чтобы зажечь свечи. Огоньки заплясали по стенам, отбрасывая длинные тени на охотничьи картины.
Засыпкин ждал ответа, и ждал плохо. Ёрзал в кресле, то и дело промокал лоб платком, бросал на Феликса быстрые взгляды и тут же отводил глаза. Нетерпение и страх в равных долях, и это было хорошо. С такими людьми легко работать.
— У вас есть полномочия привлекать имперскую гвардию? — спросил Феликс.
Магистрат моргнул и на мгновение замер с платком у виска.
— Гвардию? Да, разумеется, для поддержания порядка в городе… но я не совсем понимаю, к чему вы…
— Пусть арестуют моего брата.
Засыпкин поперхнулся воздухом и закашлялся. Феликс подождал, пока тот справится с собой, и продолжил тем же ровным тоном:
— По обвинению в работорговле. Вы сами только что рассказали мне о клейме на химере и запросах из Союза. Этого достаточно для задержания.
— Но… господин Морн, ваш брат… он тоже Морн, и если это станет известно…
— Не станет. Я не говорю о настоящем аресте и настоящем суде. Мне нужно, чтобы брат понервничал и подумал о том, что его ждёт, если дело зайдёт слишком далеко.
Он замолчал, давая магистрату время осмыслить сказанное. В маленьких глазках появилось понимание, а следом за ним — облегчение человека, который боялся худшего и вдруг понял, что всё обойдётся.
Феликс помнил, каким Артём был в детстве. Когда отец повышал голос, старший брат бледнел и отводил взгляд, а плечи сами собой поднимались к ушам, словно он пытался стать меньше, незаметнее. Однажды отец отчитал его за какую-то провинность при гостях, и Артём потом три дня не выходил из комнаты, сказавшись больным. Три дня из-за нескольких резких слов. Перспектива имперского суда напугает его куда сильнее.
— Отправляйте гвардейцев сейчас, — сказал Феликс. — Пусть найдут брата и приведут сюда под конвоем.
Засыпкин поднялся, выглянул за дверь и отдал распоряжения слуге. Феликс слышал, как тот торопливо затопал по лестнице вниз, а магистрат вернулся на место и принялся суетливо перекладывать бумаги на столе, изображая занятость.
Феликс пересел в кресло у камина и вытянул ноги к огню. Сапоги до сих пор не просохли после той проклятой лужи у ворот, и теперь от них шёл пар с лёгким запахом мокрой кожи. За спиной Засыпкин что-то бубнил слуге про вино и закуски для гостя, потом зашаркали шаги, хлопнула дверь, и в кабинете стало тихо.
Огонь потрескивал, отбрасывая на стены рыжие блики. Феликс смотрел на пламя и прокручивал в голове предстоящий разговор, подбирая слова и интонации. Артём упрямый, это правда, но он не идиот и никогда им не был.
Когда он увидит конвой, когда поймёт, что даже родной брат не собирается его выгораживать, он отступит. Поупрямится для вида, поворчит, может даже скажет что-нибудь резкое, но в итоге отдаст птицу, заберёт деньги и уедет в свою академию. А через месяц-другой он сам поймёт, что легко отделался.
Всё просто. Всё уже сто раз продумано.
За окном проскрипела телега, и где-то вдалеке залаяла собака. Обычные звуки обычного провинциального вечера. Феликс поймал себя на том, что прислушивается к ним слишком внимательно, и заставил себя расслабить плечи.
Он знал Артёма всю жизнь. Знал, как тот бледнеет от резкого слова, как прячет взгляд, когда отец повышает голос. Помнил, как старший брат три дня не выходил из комнаты после того случая на приёме, когда отец отчитал его при гостях за какую-то мелочь. Артём всегда был таким: мягким, нерешительным, неспособным держать удар.
И всё же мысль о Корсакове не давала покоя.
Пять минут боя. Копьё в сердце. Опытный боец, которого побаивались соседние бароны, лежит в земле, а над ним стоит семнадцатилетний мальчишка с даром торгаша.
Феликс потёр переносицу и поморщился от собственных мыслей. Глупости. Корсаков наверняка расслабился, недооценил противника, пропустил удар по неосторожности. Такое случается даже с лучшими. Одна удачная дуэль ничего не значит и ничего не меняет, а уж тем более не превращает пугливого мальчишку в опасного противника.
Повезло, сказал отец тогда, в кабинете. Просто повезло.
Феликс смотрел на огонь и очень хотел, чтобы отец оказался прав.
Глава 16
Когда брат знает лучше
Феликс.
Младший брат прежнего Артёма. Надежда рода Морнов. Будущий великий маг, гордость семьи и всё прочее, прочее, прочее…
Он стоял вполоборота к огню, и пламя красиво подсвечивало его профиль. Наверняка специально так встал, засранец. Память прежнего хозяина этого тела услужливо подсказала, что Феликс с детства умел находить в любой комнате точку, где свет падает на него наиболее выгодно.
Высокий для своих пятнадцати, широкоплечий, с физиономией для обложки романа, от которого у придворных дам потеют ладошки. Светлые волосы уложены волосок к волоску, камзол тёмного бархата сидит как влитой. Ни пылинки, ни складочки, ни малейшего намёка на то, что человек только что проделал путь из столицы в эту глушь.
Интересно, он вообще способен выглядеть неидеально? Или это противоречит каким-то фундаментальным законам мироздания?
И вот этот сияющий образец аристократической породы смотрел сейчас прямо на меня.
На меня в рубашке, заляпанной вином и чем-то бурым. С порванным камзолом, сбитыми костяшками и синяком на полфизиономии. С привкусом дешёвого пойла во рту, гудящими ногами и, кажется, щепкой в волосах от того стула, который разлетелся о чью-то голову.
Картина маслом. Можно вешать в галерее под названием «Семейная встреча, или Куда катится род Морнов».
Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга через комнату. Тишина стояла такая, что я слышал, как потрескивают угли в камине и как Засыпкин за столом старательно не дышит, вжавшись в своё кресло.
Феликс разглядывал меня с лёгким любопытством. Так смотрят на какую-нибудь диковинку в кунсткамере. Ни удивления, ни радости, ни даже нормального человеческого беспокойства за родственника, которого приволокли среди ночи. Просто холодная оценка.
А я смотрел на него и чувствовал, как где-то в глубине сознания шевелится чужое. Эхо чувств прежнего Артёма.
Тот сейчас провалился бы сквозь землю. Сгорел бы от стыда прямо на месте, потому что младший брат, золотой мальчик семьи, видит его таким. Побитым. Грязным. Жалким. После позора на церемонии,