Тот с широкой, довольной и немного пьяной от усталости улыбкой кивнул и послушно, чуть пошатываясь, поплелся куда велено. Я подозрительно проводила его взглядом до палатки, а потом, для верности, заглянула внутрь, чтобы удостовериться, что он действительно растянулся на шкурах, а не строит планы по захвату соседнего племени. Попутно я выпустила оголодавшего Барсика.
Кот, словно пушистая рыжая молния, метнулся к нашему костру, запрыгнул на колени к знакомому ему зеленокожему громиле и начал активно попрошайничать, тычась мордой в его руку и нежно, но настойчиво трогая лапкой сочный кусок мяса. Орки одобрительно загудели, и вскоре мой домашний хищник уже уплетал угощение, вальяжно развалившись на коленях у воина, как истинный хозяин положения.
Убедившись, что муж и кот пристроены, я обвела взглядом лагерь, чувствуя прилив профессионального энтузиазма. Мой взгляд упал на ближайшего орка — молодого, но уже покрытого парой свежих шрамов очередного брата Громора, который как раз доедал свою порцию, с аппетитом обгладывая кость.
— Ты! — ткнула я в него пальцем. — Со мной! Быстро!
Орк удивленно поднял бровь, пережевывая последний кусок, но, встретив мой стальной, не терпящий возражений взгляд, послушно встал, отложив кость, и пошел за мной.
Я уже твердо усвоила местные правила: тут только дай слабину, прояви нерешительность — и все моментально сядут на шею. Прямо как в родной больнице с новыми, необстрелянными санитарами.
Мы прошли к палатке, где хранилась моя драгоценная медицинская аппаратура.
— Ложись! — скомандовала я, указывая на кушетку. — Буду изучать ваш биологический вид. Считай это наказанием за то, что утром вы все, как стадо баранов, потащили невесть куда своего больного вождя!
Орк, похоже, не совсем понял причинно-следственную связь, но покорно улегся, уставившись на потолок палатки. Я с наслаждением надела стетоскоп — о, сладкое, привычное чувство профессиональной рутины! Холод металла успокаивал.
— Ну-ка, послушаем тебя, воин, — сказала я, прикладывая холодную мембрану к крепкой, как скала, груди.
Его сердце билось с мощным, ровным, как далекая барабанная дробь перед боем, ритмом. Частота была заметно ниже человеческой нормы.
«Интересно…» — подумала, прислушиваясь.
Затем я измерила ему давление с помощью своего механического тонометра. Стрелка поползла вверх и остановилась на значениях, от которых у меня глаза полезли на лоб.
— Да у тебя давление, как у бегущего мамонта! — вырвалось у меня. — Хотя, учитывая твою мышечную массу, плотность костей и, вероятно, совершенно иную структуру сосудов, это, наверное, твоя абсолютная норма. Для вас, видимо, наши показатели — как у младенца.
Я проверила рефлексы, постучав молоточком по сухожилиям. Его нога дернулась с такой силой, что я едва увернулась. Посветила в глаза маленьким фонариком — зрачки среагировали мгновенно. Заглянула в горло — миндалины, слава богу, были в порядке, но само горло было шире, чем у человека.
Напоследок взяла кровь, чтобы исследовать еще один образец, кроме крови местного вождя. Надо же начинать собирать статистику и искать отличия от человеческой. Нина сказала, что я просто не знаю, что искать… Так что придется быть повнимательнее.
Закончив осмотр, я похлопала своего «подопытного» по плечу, ощущая под ладонью твердые как камень мускулы.
— Все, свободен, богатырь. Можешь идти. Сердце — богатырское, легкие — кузнечные меха. В общем, типичный представитель здорового, не обремененного цивилизацией вида. Но это не повод таскать по лагерю прооперированных пациентов! — добавила я строго, на прощание.
Орк что-то пробормотал в ответ на своем языке и поспешил ретироваться, видимо, решив, что лучше держаться от новой жены вождя и ее колющих иголок подальше.
А я с удовлетворением записала первые наблюдения в свой потертый полевой блокнот. «Орк. Предварительные данные: пониженная ЧСС, повышенное АД, повышенная плотность тканей, привычный цвет крови…»
Да, работа закипела. И черт возьми, это было невероятно интересно.
Глава 37
— Мне нужно в свой мир, — сообщила я Громору этим же вечером, устроившись рядом с ним на краю кровати, застеленной мягкими звериными шкурами.
В руках у меня был большой деревянный гребень с редкими зубьями, идеально подходящий для моих непослушных кудрей. Только что принятый душ превратил мою прическу в безумный ореол из спутанных черных спиралек, и теперь предстоял долгий ритуал расчесывания и нанесения специальной сыворотки, чтобы завтра не походить на перепуганного пуделя.
Лицо зеленого великана, освещенное светом тусклых кристаллов, оставалось непроницаемым, но в глубине его темных глаз я уловила знакомое упрямство.
— Ты — жена, — нахмурился он, произнеся это так, словно статус был исчерпывающим ответом на все вопросы мироздания.
— Да. Жена, — кивнула я, осторожно распутывая очередной упрямый локон, — а не рабыня, прикованная к супружескому ложу позолоченными цепями. Мы, если ты не забыл, договаривались, что я буду продолжать работать. Хотя бы пару месяцев, чтобы найти себе замену и не бросить людей на произвол судьбы. Там без меня уже, наверное, хаос.
Я смотала распутанную прядь в аккуратный рогалик и закрепила ее зажимом, чувствуя, как по спине бегут мурашки от его молчаливого, но ощутимого неодобрения. Воздух в палатке стал густым и тягучим, пахнущим дымом, кожей и напряженным ожиданием.
Громор нахмурился еще сильнее, и его густые брови почти сошлись в одну линию.
— Мне не нравится, — выдал он наконец, глядя напряженным, испытующим взглядом, будто пытался прочитать в моих чертах признаки готовящегося побега.
И я тоже напряглась, следя, как на его суровом, иссеченном шрамами лице отражается целая буря сомнений, ревности и нежелания отпускать.
Внутри все сжалось в тугой, тревожный комок. Если он сейчас упрется рогом и запретит… Если он действительно окажется тем самым пещерным тираном, который запирает жену в четырех стенах… То не думаю, что наша семейная жизнь сложится хоть сколько-нибудь счастливо.
О каком счастье вообще может идти речь, когда тебя лишают дела всей жизни, не позволяют развиваться и заставляют сидеть дома, как красивую безделушку?
Он молчал, и это молчание давило сильнее любых громких слов. Я уже собиралась выдать гневную тираду о правах личности, профессиональной реализации и феминизме, как он внезапно спросил, и в его низком, хриплом голосе прозвучала не привычная уверенность, а какая-то странная, несвойственная ему уязвимость и страх:
— Ты вернешься?
От этого простого, почти детского вопроса у меня перехватило дыхание. Вся ярость и готовность к бою мгновенно испарились, сменившись щемящей нежностью и пониманием. Он не запрещал. Он… боялся. Боялся, что я исчезну в другом мире и не вернусь.
Я отложила гребень, повернулась к нему и взяла его большую, шершавую, испещренную мелкими шрамами ладонь в свои.
— Конечно вернусь, — сказала тихо, но очень твердо, глядя ему прямо в глаза и