— Скажите, Фонарев, как пришла вам в голову такая дерзкая мысль — вернуться на место преступления? — спрашивает Сушко.
— Я хотел узнать, что с таксистом... жив ли он?.. И потом... я хотел заявить, что это я, я ударил его ножом...
Фонарев говорит быстро, торопливо, взахлеб, а глаза в этом монологе не участвуют, они живут своей, отдельной жизнью, думая совсем о другом, потаенном... О чем? Ну, например, о том, что от этой молодой симпатичной женщины зависит теперь его судьба и не худо бы ее разжалобить, «запудрить» ей мозги.
В действительности вернулся он на улицу Рандавас совсем по другим мотивам.
«...Интересно, что там сейчас?.. Может, подъехать?.. Вроде только что увидел... Затесаться в толпу, послушать, что говорят. Узнать меня может только таксист, если жив остался... Но его, наверно, уже увезли... в больницу... или в морг... Кто еще меня видел? Мать таксиста? Издалека и мельком. Плащ я снял, волосы зачесал на пробор. Риск быть узнанным ничтожен, а выиграть можно много. Бесспорное алиби! Где был в это время? Там же, где и вы, товарищ блюститель! Вспомните, вы же меня в свидетели записывали...»
Все было так, как он ожидал. Раненого увезла машина «Скорой помощи», возле дома сгрудилась толпа любопытствующих и сочувствующих. Роман хотел присоединиться и вдруг увидел Еремина — мастера своего цеха. Он шел, ссутулившись, пришаркивая ногами, словно нес на плечах немыслимую тяжесть.
— Иван Николаевич, что здесь случилось? — бросился навстречу Фонарев. — Я ехал мимо, смотрю — толпа...
Еремин вяло пожал протянутую руку.
— Сына моего пырнул какой-то бандит...
Фонарев похолодел. Выходит, тот парень... Ну да, вот же дом, в котором живет мастер... И в цехе говорили, что сын его работает таксистом... А мать?.. Значит, это была жена Еремина? Он видел ее только однажды, на комбинатском вечере... Что же теперь делать?! Если б он знал!.. А, что там, теперь поздно каяться. Может, все и к лучшему: кто подумает, что он мог поднять руку на сына своего мастера? Сейчас главное — не подавать виду, полнейшее спокойствие...
Все эти мысли вихрем пронеслись в голове Фонарева, а вслух он спросил:
— Не нашли?
Еремин ссутулился еще сильнее.
— Догнал бы — живого места не оставил. Может, и хорошо, что не догнал...
Потом Фонарев помогал мастеру готовить машину Михаила к отправке в таксопарк, успокаивал рыдающую Ксению Борисовну: «Его найдут, его обязательно найдут...»
В первое мгновение, увидев Фонарева, Ксения Борисовна вздрогнула. Ей показалось, что... Тут подошел Иван Николаевич, сказал, что работает с Романом в одном цехе... Но главное — в памяти Ксении Борисовны накрепко засела массивная челюсть преступника, а у Фонарева подбородок был круглый, женственный, безвольный. Потом мы выяснили, что свет фонаря падал под углом, и это удлиняло черты лица.
— В общем, Фонарев, — подвожу я итог, — помогли тебе твои уловки, как нищему рукопожатие.
— Я хотел, хотел прийти с повинной! — кричит Фонарев. — Это Лаура меня отговорила!
— Вот как? А мне Лаура сказала, что она вообще ничего не знала о преступлении.
— Вы слушайте больше, она еще и не то придумает. На следующий же день рано утром я пошел к ней...
Дверь открыла Лаура. На пороге стоял Фонарев — бледный, с темными кругами под глазами. Не спрашивая разрешения, прошел в комнату, рухнул в кресло.
— Ромка, что с тобой?
— А то ты не знаешь!
— Скажешь — узнаю...
— Я человека убил...
— Из-за меня? — восхищенно ахнула Лаура. — Из-за того, что я с Валеркой ушла? Ты и вправду меня так любишь?
Фонарев молчал, уткнув лицо в ладони.
— Тебя кто-нибудь видел, скажи? А этот таксист жив?.. Ну же, не молчи, — теребила Лаура.
— В больницу его увезли, что дальше — не знаю. Это, оказывается, сын нашего мастера Еремина.
— Кто тебе сказал?
— Я потом вернулся туда...
— И тебя никто не узнал?
— Я переоделся. Еще нож помогал искать...
Лаура посмотрела на Фонарева удивленно и недоверчиво.
— Бесподобство! Вот уж не ожидала от тебя такой прыти. Я, признаться, всегда думала, что ты тюхля тюхлей. Нож куда дел?
Роман зыркнул подозрительно.
— А тебе зачем?
— Думаешь, пойду доносить? — хохотнула Лаура. — Что взять с больного, кроме анализа? Очень мне нужно Валерку под удар ставить!
Роман вскочил:
— У, тварь! Все о нем беспокоишься! А что у меня из-за тебя жизнь покорежена — это пустяк?
Лаура вытащила из пачки сигарету, закурила, изящно отставив мизинчик.
— Тоже мне нашелся — оригинал в упаковке! Кто тебя заставлял на людей с ножом кидаться?
— Это верно, не на того я бросился. Твоего хахаля надо было угрохать, а потом тебя!
— Трепло! Валерка бы тебе так вмазал!..
Фонарев опустил голову.
— Что делать, Лаура, посоветуй. Может, пойти признаться?
— Еще чего? Не смей меня впутывать!
— При чем тут ты?
— А как же! Начнут выспрашивать: с кем был, да по какой причине? И выйдет: ножом ударил ты, а виновата я...
— А разве не так?
Лаура гневно пыхнула дымом в лицо Фонареву.
— Лыцарь! Никак ты не можешь, чтоб за мою спину не спрятаться! Кто же знал, что ты такой бешеный, когда выпьешь?
— Пил я немного...
— Или я не видела! Хлестал в три горла! Нам с Валеркой почти ничего не досталось.
— Вам и так сладко было!..
Лаура встала, мечтательно потянулась всем своим гибким змеиным телом.
— Валерка — мужик, что надо!..
Фонарев метнулся к ней, резко привлек к себе.
— Вот все про тебя знаю, все, а тянет по-прежнему. Заколдовала ты меня, что ли?
Лаура осторожно высвободилась из его объятий.
— Сядь! Лучше подумай, как в тюрягу не загреметь.
Роман снова помрачнел.
— Что там думать? Все равно найдут!
Лаура презрительно усмехнулась.
— Какого ж черта ты следы путал, алиби создавал? Кончай дрожать — смотреть отвратно! Ты был на месте происшествия, искал нож вместе с мастером, кто тебя может заподозрить? Только вот еще что надо сделать. Если таксист жив, он тебя обязательно узнает — по бакам. Сегодня же их сбрей! А я позвоню в больницу, узнаю, что с шофером. Как ты сказал его фамилия — Еремин?..
Искусно группируя факты, Фонарев пытается создать впечатление, что он всего лишь горемычная жертва нескладно сложившихся обстоятельств. Если