— Агеев, из уголовного розыска, — повторяю я дважды, пытаясь пробиться сквозь чащобу забот и тревог, обступивших врача.
Он коротко взглядывает на меня.
— Сеглиньш — лечащий врач. Чем могу быть полезен?
— Доктор, мне нужно поговорить с таксистом!
Его губы непримиримо смыкаются.
— Не пущу! И не машите своей книжечкой!
— Что, доктор, ему очень плохо?
— Состояние крайне тяжелое. Глубоко проникающее ранение в область живота, поврежден тонкий кишечник...
— Жить будет?
Врач медлит с ответом.
— Сейчас трудно сказать. Потеряно много крови, есть опасность сепсиса...
Я корректно, но настойчиво оттесняю Сеглиньша в коридор, пока входная дверь не захлопывается за моей спиной.
— Доктор, вы должны понять — этот разговор нам очень важен. Носков — единственный, кто видел преступника в лицо.
Сеглиньш с сомнением качает головой.
— Нет, нет, ваше посещение его взволнует и... Может быть, завтра?
Я настаиваю:
— Доктор, дорога каждая минута! Преступник на свободе, кто знает, каких еще бед он может натворить!..
— Хорошо! — решился наконец Сеглиньш. — В порядке исключения даю вам две минуты. Наденьте халат, я сам вас провожу.
Халат был явно женский, мои костлявые плечи в него не влезали, и после нескольких неудачных попыток я набросил его сверху. Идя вслед за Сеглиньшем длинным больничным коридором, я напряженно обдумывал предстоящий разговор. Неясного в этой истории было много, но сейчас надо задать самые важные, самые неотложные вопросы, без ответа на которые трудно начинать розыск.
Раненый лежал в одиночной палате, окруженный сложной аппаратурой из стекла и никеля. Он дышал тяжело и прерывисто, на лбу серебрились мелкие бисеринки пота. Врач промокнул его лоб марлей, сказал негромко:
— Миша, к вам товарищ из милиции. Вы сможете говорить?
Носков с усилием открыл глаза, в них застыла неутолимая боль.
— Спрашивайте, — едва слышно прошептал он.
Я понял, какого труда стоит ему каждое слово, растерялся и забыл заготовленные вопросы. И тогда он начал рассказывать сам. Михаил шептал быстро, бессвязно, спотыкаясь на трудных буквосочетаниях. Ему, видимо, необходимо было выплеснуть наболевшее, освободиться от навязчивых образов, засевших в воспаленном мозгу.
— Я чинил машину... а этот... в плаще... приставал к девушке... пьяный такой, злобный... Они ссорились... он замахивался... я пошел к ним... хотел помочь... она убежала... Я вернулся к машине, слышу... кусты трещат... Вытащил... и тогда он... тогда он...
Лицо раненого исказила мучительная гримаса, он застонал, заскрипел зубами, заново переживая случившееся. Сеглиньш встревоженно приподнялся, движением бровей указал на часы.
Я заторопился.
— Как он выглядел?
— Ниже меня... худой... длинные волосы...
— Вы его раньше встречали?
— Нет... кажется, нет...
— Что вам запомнилось в его лице?
— Баки... баки на щеках...
Михаил сцепил зубы, подавляя готовый вырваться стон. Сеглиньш поднялся, сказал решительно:
— Все, инспектор! На сегодня хватит!
— Миша, Миша! Вспомните еще что-нибудь! Может, вы слышали их разговор? Вспомните, Миша, вспомните!..
Носков закрыл глаза, и было не понять: то ли он снова впал в забытье, то ли обдумывал мой вопрос.
— Идемте, идемте, ему нужно отдохнуть.
Сеглиньш вежливо, но твердо взял меня за руку и повлек к выходу. У дверей я оглянулся: Носков слабо шевелил пальцами, как бы подзывая к себе. Я вернулся почти бегом.
— Вспомнили?
— Пить, — шептал раненый бескровными губами. — Пи-ить...
Я обернулся к Сеглиньшу, он уже стоял рядом.
— Доктор!..
— Нельзя! Ему вчера весь кишечник перешили. Операция длилась три часа... — Врач говорил все это шепотом, опасливо косясь на Михаила — не слышит ли.
— Пиить!.. — Носков лихорадочно облизывал запекшиеся губы, под болезненно трепещущими ресницами замерцали слезинки.
— Ну что мне с тобой делать! — Сеглиньш смочил водой ватку, осторожно провел по губам раненого.
Облегченно вздохнув, Михаил открыл глаза. Я легонько пожал его вялую ладонь.
— Счастливо, Миша, выздоравливай поскорей!
Он обхватил мою руку холодными негнущимися пальцами.
— Увидите маму... передайте... пусть не волнуется... И Алла... ей нельзя... А я... я... выбак... выкаб... выкарабкаюсь...
Наша работа — не для слабонервных, но к подобным сценам иммунитета у меня еще не выработалось. Да и вряд ли это когда-нибудь случится. Сострадание к страданию, злость против зла... Если нет в душе этих чувств, трудно, даже невозможно работать в милиции...
У самого выхода меня нагнал Сеглиньш.
— Вы непременно должны найти этого подонка, слышите? Смерть всегда страшна, но когда она подступает к таким вот молодым...
— Вы спасете его, доктор?
— А вы? Вы найдете преступника? — И, не дожидаясь ответа, сказал: — Вот и я ни в чем не уверен... Вы, наверно, думаете: «Какой злобный и мстительный, как он жаждет покарать преступника!» Вовсе нет, инспектор. Просто я считаю: чем лучше работает милиция, тем меньше работы нам, хирургам. Прощайте, инспектор!
2.
Я выхожу из отделения реанимации в преотвратнейшем настроении. Что толку хитрить с самим собой? Я могу некоторое время втирать очки Генке, пока он меня не раскусит, могу неопределенно долго играть роль многоопытного сыщика перед погруженным в больничные заботы Сеглиньшем. Но сам-то я в тихой панике, внутри у меня все дрожит и трепыхается. Потому что это мое первое серьезное дело, и если я его завалю... Минуточку, а почему это ты непременно должен его завалить? А потому, пижон несчастный, что опыта у тебя катастрофически мало, потому что до сих пор тебе попадались лишь мелкие кражонки да дружеские мордобития. А тут — тяжкое ранение и человек на грани смерти. И все тебе верят, все ждут и надеются. Однако я никакой не зубр и не ас, я еще только учусь. И кроме университетских знаний да непомерного апломба, у меня за душой ничегошеньки нет. Ну, где, где мне искать этого подлого юнца с баками?.. Спокойно, Дима, оснований для паники пока нет. Будут, конечно, как же без этого. Но позже, немножечко позже. А сейчас — побольше оптимизма, лейтенант Агеев! Вы приближаетесь к машине, на вас с немым обожанием смотрит райотдельская общественность в лице сержанта Геннадия Спирина.
— Куда поедем, товарищ лейтенант? — спрашивает Спирин, открывая дверцу машины. — В райотдел?
— Что нам там делать? Давай