Машина подкатила к вокзалу. Пассажирка взглянула на счетчик и тихо ойкнула.
— А у меня только рубель остался Ты уж не обессудь, сынок, поиздержалась в дороге.
— Как же вы домой поедете? — обеспокоился Михаил.
— Обратный-то билет я взяла, успела, — блеснула хитрым глазом бабуся. — Кто ж его знал, что он так далеко, инкубатор этот?..
— Изолятор, бабушка, — улыбнулся Михаил.
Обрадованная тем, что таксист не сердится, старушка суетливо зашарила в необъятной своей кошелке.
— На вот, сынок, пожуй пирожков на недостачу. Этот вот с капусткой, этот с яблоками, а этот и сама забыла с чем. Раскусишь — узнаешь...
Три пирожка оставила бабка? Или четыре? Пять?..
— Считайте! Считайте дальше! — слышится над головой требовательный мужской голос.
— Шесть пирожков... семь... восемь...
Удушливо-сладкий запах эфира мягко обволакивает голову, невыносимо хочется спать.
— Считайте! Считайте! — твердит тот же голос.
— Одиннадцать... двадцать три... четырнадцать...
— Приготовить зажимы! Скальпель! — Это было последнее, что услышал Михаил перед тем, как погрузиться в долгий операционный сон...
«Дзиньк!..» — звучит коротко и оборванно, будто случайно, мимоходом задели рукавом кнопку звонка. Но вслед за тем раскатывается такая длинная заливистая трель, что сомнений больше не остается — это за мной. Я вскакиваю с постели и начинаю быстро одеваться. Шаркают по коридору разношенные шлепанцы матери, тонко звякает дверная цепочка.
— Вы уж не сердитесь, Анна Викентьевна, — слышится деликатно приглушенный голос нашего шофера Геннадия Спирина, — срочно нужен, меня дежурный послал...
Мать впускает Спирина в квартиру, ворчливо предлагает раздеться.
— Как хотите, Гена, но без чашки кофе я вас обоих не отпущу. Никуда ваши преступники от вас не денутся!..
Моя дорогая родительница преподает в школе математику. С тех пор, как я после окончания юрфака стал работать в угрозыске, она увлеклась детективами. Надеется хотя бы из них узнать о нашей работе — я ее информацией, естественно, не балую. Раньше мать злило, что чуть не в каждом втором детективе сыщиков поднимают с постели и среди ночи, и в выходной. Теперь, кажется, она стала более снисходительной к авторам, понимает: это не штампы и не банальность — это жизнь.
Мать отправляется на кухню варить кофе, я высовываюсь из своей комнаты.
— Гена, заходи! Что там стряслось?
— Тяжкое, Дим Димыч! В вашей зоне...
Вообще-то мое полное имя Дмитрий Дмитриевич, но в райотделе меня для краткости все зовут Дим Димычем. Даже начальство пишет на заявлениях граждан: «Дим. Дим. Разобраться и доложить!» Разбираюсь. Не всегда удачно (по причине зелености), но всегда азартно, с полной выкладкой — по той же причине.
Меня так и подмывает броситься к Геннадию, расспросить поскорей и поподробней обо всех обстоятельствах происшествия. Но я с самого начала нацепил на себя бесстрастную маску многоопытного, всепонимающего оперативного работника и теперь вынужден играть навязанную самому себе роль. Мой голос сух, отрывист, подчеркнуто деловит.
— Давай по порядку: что, где, когда?
— Таксиста порезали. Вчера, в двадцать три часа, на Рандавас.
— Грабеж?
— Не похоже. Пиджак с деньгами не тронут.
— Свидетели есть?
— Мать таксиста. Видела преступника издали.
— Значит, таксист заезжал домой?..
Тихонько вошла мать, стараясь не греметь посудой, расставила на столе чашки с кофе, тарелки с бутербродами. Видимо, она слышала последние слова Гены — остановилась у дверей, заинтересованно ожидая продолжения.
Я оглядываюсь.
— Ты прости, мама, но у нас чисто служебный разговор. Обещаю: когда раскрутим это дело, доложу во всех подробностях.
Она обиженно поджимает губы:
— Ухожу, ухожу, секретничайте.
И выходит, плотно притворив дверь. Сыплю сахар в чашку, придвигаю сахарницу Геннадию.
— Давай дальше! Кто осматривал место происшествия?
— Следователь и Волков. В его дежурство случилось.
— Нашли что-нибудь?
— Абсолютно! Улица темная, свет от фонаря слабый. Я, конечно, фарами подсвечивал, да толку...
— Приметы преступника мать таксиста назвала?
— Очень слабенькие. Среднего роста, худощавый... был одет в светлый плащ...
М-да, приметы, как говорится, среднеевропейские, по таким можно заподозрить чуть не треть человечества. Начинать, видно, придется с нуля...
Гена уже насытился и теперь с почтительным любопытством оглядывает книжные стеллажи, протянувшиеся во всю стену до самого потолка. Впрочем, живем мы в новом доме, так что «до потолка» — критерий сомнительный. И все же — впечатляет.
— Дим Димыч, неужто все прочитали?
— Увы, Гена, меньше половины. Вот ужо уйду на пенсию, почитаю всласть.
Геннадий прыскает, мельком взглядывает на меня. А ну, сотворю-ка я с ним маленький опыт. Если удастся, значит, тьфу, тьфу...
— Ошибаешься, Гена, уже двадцать пять стукнуло.
Спирин смотрит на меня удивленно и недоверчиво.
— Дим Димыч, как вы угадали, о чем я подумал? Телепатия?
Я рисую на лице снисходительную усмешку.
— Элементарная логическая цепь. В моей фразе про пенсию крылась несуразица, претендующая на остроту. Ты ее оценил — благовоспитанно хохотнул. Потом бегло глянул на меня — прикинул, сколько лет. От родных и близких знаю, что выгляжу моложе. А чем ты прозорливей их? Тоже мысленно дал меньше. Сходится?
— Абсолютно! — выпаливает Гена любимое словечко.
— Ну и отлично! А сейчас — в больницу, к потерпевшему.
На пороге мать сует Генке пакет с провизией. Безусое мальчишеское лицо сержанта заливается помидорным румянцем; есть такая слабинка — любит поесть. Самое удивительное, что при всем своем богатырском аппетите Гена тощ, как кошелек перед зарплатой.
Реанимационное отделение я нахожу быстро — оно расположено у самых больничных ворот. Все продумано: когда решают секунды, на пути к операционной не должно быть лишних метров. На двери лаконично-суровая табличка: «Посторонним вход воспрещен!» Посторонним я себя не считаю и потому, не колеблясь, нажимаю на кнопку звонка. Щелкает замок, в меня палит дуплетом любопытствующий взгляд молоденькой и, вроде бы, хорошенькой медсестренки.
— Я из угрозыска. Мне нужно срочно повидать раненого таксиста.
— Минуточку, я позову врача...
Медсестра убегает, не забыв захлопнуть дверь. Минут через десять, когда я уже собираюсь звонить второй раз, в дверях вырастает высокий сухопарый мужчина примерно моего возраста. Солидней и старше его делает аккуратная шкиперская бородка, закрывающая верхнюю пуговицу серого, с голубоватым оттенком халата. Он ни о чем меня не спрашивает, только смотрит вопросительно-недоумевающе.
Я протягиваю свою книжечку. Он долго и,