— Одежу только другую надень, а то эта вся провоняет. Там в сенях у бабульки висят всякие телогрейки да тулупы. Лучше надевать что полегче, — посоветовал Афоня.
Люба взяла ломоть хлеба, посыпала его солью, сунула его в карман теплой старой куртки, прихватила ведро и вышла во двор. Посреди него полыхал костер. Он уже не был таким высоким, как тогда, когда они пришли с Лешим, но еще пламя освещало довольно большое расстояние. Любе было страшно. Она боялась Макаровну, дворового, овинника, корову и окружающую темноту.
— Вот мне не сиделось в городе, — тихо шептала себе под нос, — зато выспалась. Там всё было понятно, а тут не деревня, а какой-то фильм ужасов. Притом я в нем не играю роль, а живу.
Она шла на крик коровы. Кто-то включил лампочку, и стало видно, куда идти. Видно, Афоня о ней позаботился. Люба нащупала выключатель и зажгла свет в коровнике. На нее смотрела с испугом корова и жалобно мычала.
— Я сама тебя боюсь, — тихо сказала Люба, — я вас только на картинках видела. Не знала, что вы такие большие.
Она поставила на землю ведро и стала крутить головой в разные стороны.
— Дворовый, овинник, помогите мне, — позвала она, — я вам вкусного хлебушка принесла.
Люба вытащила из кармана горбушку и положила на тюк сена. Однако никого не было.
— Что же делать-то? — тихо спросила она.
Откуда-то выкатилась маленькая горбатая корявая старушка в цветастом платке, теплых штанах и телогрейке, схватила кусок хлеба и целиком запихала себе в пасть.
— Корову ить, покормить надоть, — пробасила старушка, — Вила бери и таши сена та. Швыряй к корове ить.
Люба так и сделала, накидала корове немного сена. Та с благодарностью начала его жевать.
— Пока исть, мой вымя и начинай доить.
— Мыть вымя? — с удивлением спросила Люба.
— Так ить не помоешь, молоко вонять будет, а потом и закиснет.
— А чем мыть?
— Водой ить. Тряпку намочи и вытри все, — басила старушка, — Вот ведь тетеха городская.
Пришло Любе возвращаться домой. Она по дороге захватила полено и кинула его в костер. Только почему-то оно не загорелось, но ее это не особо волновало.
Афоня играл с Верой в ладушки. Судя по смеху ребенку ей это очень нравилось.
— Афанасий, — позвала его Люба.
Он тут же появился около нее.
— Где молоко? Смотри, злыдни придут и все молоко высосут.
— Хватит меня пугать, я и так напугана. Чем вымя у коровы помыть можно? — спросила Люба.
— Так вон ведро стоит и тряпочки постиранные висят. Ты только сильно горячую воду налей, а то пока дойдешь она остынет. Вот тетеха городская, — покачал он головой.
Люба нашла еще одно ведро, набрала в него горячей воды и вооружившись тряпками потопала обратно. В сарае на небольшом чурбачке сидела старушка, выщипывала семечки из большого подсолнуха и болтала ногами в калошах.
— И у вас калоши? — удивленно спросила Люба.
— Так енто сарай же, как тут без калош ходить, ить. А ты тетеха, сапожки парадные напялила? Вот умора. Как же ты их отмывать потом будешь, ить? — захихикала она, — Корове еще исть дай, она все слопала.
Люба немного накидала сена, поставила лавку и выставилась на вымя.
— Чего ты на него пялишься ить, сейчас дырку в нем просмотришь, мой давай, — скомандовала старушка.
— Я боюсь.
— Тогда дои не мытое.
— Я боюсь, — замотала головой Люба.
— Ты давеча у Мельниковской дочки роды принимала, а тут заладила боюсь, да боюсь, — хмыкнула старая.
— Откуда вы знаете?
— Так мы же не в лесу живем, общаемся между своими, да и не своими тоже. Ну ить, давай. Зорька у нас хорошая корова, добрая. Вот у Сычихи корова дурная, да и сама хозяйка не лучше ить, — хихикнула старушка.
Люба намочила и намылила тряпку и стала обмывать вымя.
— Чего ты ее наглаживаешь, ить, ить, и готово. Сейчас у тебя костер сгорит и побежишь с молоком, как оглашенная.
— Я ей больно боюсь сделать, — вздохнула Люба.
— Она скажет тебе, когда больно будет. Знаешь, как они лягаются, ить? — засмеялась старая.
Люба сцепила зубы, быстро обмыла вымя, поставила под корову ведро и опять стала смотреть на вытянутые соски.
— Уйди, тетеха городская, ить, — прогнала ее старушка. — Там костер уже догорает.
— Я туда полено бросила.
— Ты бы еще туда целое дерево запихала, ить. Полено надо было разрубить на чурочки, тогда оно горит нормально.
Старушка принялась ловко дергать за коровье вымя, периодически направляя себе в рот струю молока. Люба на такое ничего ей не говорила, а только стояла и смотрела, как та доит.
— Ить, надо бы сарай почистить, — сказала старушка.
— Я не знаю как. Вас как зовут?
— Я Аглая.
— А вы овинник или дворовой?
— Я скотница. За скотом и птицей слежу. Ладно, не чисти сарай, завтра мне еще хлеба принесешь, ить.
— Хорошо, — согласилась Люба.
— Токма не обмани, ить.
— Не обману, — пообещала Люба.
— Приходи еще, ты мне нравишься, ить, хоть и тетеха городская. Хоть побалакаем с тобой, а то бабка Надя совсем со мной разговаривать перестала, ить. Ты пока воду-то вылей из ведра, — велела Аглая.
Люба вылила воду куда-то в сугроб и вернулась в сарай. Аглаи уже не было, а около входа стояло почти полное ведро с молоком. Она подхватила его и потопала в дом. Костер пока еще горел, но уже ослаб и столько света и жара не давал. Она прибавила шагу. Ей почудилось, что где-то в углу двора заскрипел снег и кто-то заворчал. Рванула со всех ног, влетела в избу и захлопнула за собой дверь на засов.
— Чего шумишь? Дитенка разбудишь. Молоко вон расплескала, — проворчал Афоня.
— Там кто-то во дворе ворчал и снегом шуршал. Куда молоко девать?
— Просепарируй.
— Я не умею.
Она осмотрела сени.
— Тут оставлю, здесь холодно, не прокиснет, а утром бабушка придет, разберется, — сказала Люба.
— Крышкой только прикрой, чтобы всякого не насыпалось, и меня угости кружечкой парного молока, — сказал домовой и исчез.
Она так и сделала, как Афоня ей посоветовал, нашла крышку