— А как же социализация? — удивилась Люба.
— У нас с ней всё в порядке, — усмехнулась баба Надя. — Народ у нас общительный.
— Кружки всякие?
— Шить, вязать, вышивать, корову доить, загон чистить, пирог испечь, дрова нарубить и полку прибить могут, — усмехнулась Маша.
— Ладно, хватит тут лясы точить, идем к Наташе. Еще успеешь поговорить, — потянула Любу баба Надя. — А то что-то у меня на душе как-то нехорошо.
Глава 8 Макаровна
Верочку Люба все же оставила у Маши, хоть и боязно было доверять малышку чужим людьми.
— Не бойся. Они ее не обидят, — успокаивала ее баба Надя. — Ты с Макаровной будь осторожна, у нее не только глаз плохой, но и язык поганый. Дулю скрути в кармане, так и держи ее все время, пока мы с тобой не уйдем.
— Как же я вашу Наталью осматривать буду с дулей в кармане? — спросила Люба. — Так и если ваша Макаровна такая противная, зачем она у лежачей дежурит?
— У нас так положено. Да и скандал будет, если ей в этом отказать.
— Как скандал? Человека не будут напрягать с уходом за больной, а она еще и ругаться будет? — удивилась Люба.
— Не участвуешь в жизни деревни, не жди, что она будет участвовать в твоей, — усмехнулась баба Надя. — А обособленно у нас очень сложно жить. Даже городские в скором времени это понимают.
— У вас есть еще и городские? - удивилась Любаша.
— Ага. Муж с женой. Оба на пенсии. Приехали к нам свой век коротать. Он пасекой занялся, а она интересные штуки из макраме плетет и по хозяйству хлопочет. Хорошие люди.
— Ясно, — вздохнула Люба.
— Погодь, — остановилась бабушка, — у меня кое-что есть, от дурного глаза помогает.
Она сунула в карман руку и вытащила связку английских булавок.
— Не боись, они новые. Сама я их не носила, как-то в город ездила, купила и в приличном тулупе забыла. Вот и пригодились.
Баба Надя ловко прикрепила булавку к Любиному пуховику.
— Все зло убери, от злого глаза отврати, от порчи и сглаза Любу защити, да будет так, слово мое — закон, — прошептала бабулька, — давай еще на край кофты застегнем.
— Если вам от этого легче станет, то я согласна, — со смехом сказала Люба.
— Ты не зубоскаль, а смотри и запоминай, — проворчала баба Надя.
— Хорошо, - кивнула Люба.
Люба расстегнула пуховик, и бабушка прикрепила к кофте булавку с тем же шепотком.
Они дошли до небольшого крепкого домика с резными ставнями. Их встретила крикливая маленькая собачонка.
— Уйди, Тузик, это свои, — сказала ему баба Надя. — Будешь плохо себя вести, не принесу тебе больше вкусных косточек.
Тот сразу кинулся ластиться и поскуливать.
— Смотри, собака, а всё понимает, — покачала головой бабушка.
Они вошли в темные, затхлые сени. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным запахом сырости и старого дерева. Стены, обшитые досками, потемнели от времени, а в углах висели паутины, будто никто не заходил сюда уже много лет. Под ногами скрипели половицы, и каждый шаг отдавался глухим эхом, словно дом был пустым и безжизненным. Люба собралась разуваться, как баба Надя ее остановила.
— Не надо туточки одежду оставлять. У нее михрютка живет, вещи портит и пачкает, — сказала она.
— Ясно, — вздохнула Люба. — Не дадим ему наши вещи испортить, — с улыбкой произнесла она.
— Ну тебя, - отмахнулась от нее бабушка. - Поживешь в деревне - поймешь.
В коридоре споткнулись об чью-то разбросанную обувь.
— Опять Макаровна чудит, — проворчала баба Надя. — Вешай вон туды свою одежду.
Из комнаты доносились слова молитвы. Старушка поморщилась, как от зубной боли. Они с Любой вошли в комнату. На кровати лежала худая, изможденная старуха с чернотой вокруг глаз и с ужасом смотрела на бабку в цветастом платке, которая раскачивалась и читала какую-то молитву.
— Макаровна, ты опять за свое? — сердито тронула ее за плечо баба Надя.
Любе показалось, что бабка подскочила и кинулась куда-то в угол. Она даже проследила взглядом за ней, пока та не исчезла в темноте. Однако Макаровна продолжала сидеть на своем месте. Она сердито смотрела то на Любу, то на бабу Надю.
— Чертовщина какая-то, — передернула плечами Люба. — Вот же привидится всякое. Это, наверно, от недостатка кислорода.
Опять глянула в угол. Ей показалось, что кто-то оттуда на нее смотрит и улыбается. Пока старухи ругались, Люба распахнула все темные шторы и открыла форточку. В комнату ворвался свежий воздух, а темный жуткий угол осветили лучи солнца.
— Так-то лучше, — вздохнула она.
— Ты чего это тут понаделала? — кинулась к Любе Макаровна. — Я свечи жгу, а она воздух портит.
— Ты сама некрещеная, и Наташа тоже некрещеная. Ты зачем богохульствуешь? Чего читаешь непонятные молитвы? Где ты их взяла? - подбоченилась баба Надя.
— Я ее душу отмаливаю, — взвилась Макаровна.
— Свою отмаливай, а в чужую не лезь, — зло ответила баба Надя.
— Я ей помочь хочу.
— Начни с себя. Сначала себе помоги, ишь какие все вумные пошли, сами сидят в навозе, а другим помогать лезут.
Люба села рядом с бабушкой Натальей, взяла ее за руку, чтобы посчитать пульс. В голове вдруг пронеслось: «Я жить не хочу. Пусть эти вороны замолкнут. Сил нет, еще их слушать». Люба с удивлением посмотрела на Наталью, та тяжело вздохнула.
— Если хотите ругаться, то делайте это на улице, — сердито сказала Люба. — Вы мне мешаете.
— Ишь какая у тебя внучка с характером, никакого уважения к старшим, — прошипела Макаровна и выскочила из комнаты.
— Вся в меня пошла, — фыркнула баба Надя и вышла следом за старухой.
Следом за ними вылетела тень из самого темного угла.
Люба осмотрела Наталью, проверила все рефлексы, перебрала баночки и блистеры с лекарством на тумбочке.
— Надо вас все же в город отправить, — сказала она. — Хоть рядом с родными будете, а не в окружении странных старушек.
Она вышла из комнаты и прошла в кухню. За столом сидели Макаровна и баба Надя и молча пили чай, свербя друг