Я заставила себя улыбнуться. Не хотела врать этой искренней, открытой женщине.
— Альфия Аслановна, извините меня. Возникли некоторые обстоятельства… по которым работать у вас я не смогу.
— Вам предложили должность лучше? — искренне огорчилась она.
— Нет… это личные дела.
Я поднялась, чтобы больше не отнимать зря времени у хорошего человека. Она встала следом, протянула мне руку для пожатия…
— Так жаль… Если вдруг передумаете — дайте знать. И если чем-то смогу быть вам полезна — тоже.
Я вежливо улыбнулась, собираясь распрощаться, но вдруг поймала себя на мысли…
— У меня действительно есть один вопрос, если позволите…
— Да, конечно!
— Я случайно узнала, что у вас тут учатся Максим и Полина Морозовы… у моей подруги были дети с такими же именами. Я давно потеряла с ней связь и не знаю, как её найти, не могли бы вы сказать мне, как зовут маму ваших учеников?
Вместо ответа директор полезла в компьютер.
— Алёна. Морозова, — сообщила она. — Это она? Могу дать вам её номер и адрес… но это только между нами!
Я уже собиралась было сказать, что это не та женщина, чтобы не усугублять ложь, но номер и адрес заставили меня передумать.
Кто знает, не пригодятся ли они мне?..
— Я буду вам очень благодарна, — выдохнула искренне. — И, конечно, никому не скажу ни слова.
Директор взяла бумагу, выписала на неё данные и протянула мне. Я тут же спрятала листочек в сумочку.
— Ещё раз простите, что зря отняла время.
Альфия Аслановна отмахнулась:
— Ничего страшного. Я правда была рада вас увидеть.
Мы распрощались и я быстро вышла в коридор, спеша вернуться к тому кабинету…
Увы, он уже был пуст. Собрание окончилось.
Но это ничего, впрочем, не меняло.
* * *
Я ожидала, что муж уже будет дома, когда я вернусь, но Рудольфа все ещё не было.
Так как мы оба работали, дети, приходя из школы, прекрасно справлялись дома одни. Вот и теперь Паша, делая уроки, параллельно успевал посматривать за сестрой.
Я расцеловала обоих, немного с ними поговорила и направилась на кухню готовить ужин.
Дело шло к девяти вечера, когда Рудольф наконец появился дома.
Я дождалась, когда он зайдет на кухню и, сама удивляясь тому, что голос звучит ровно, поинтересовалась…
— Где ты был?
Глава 7
Рудольф посмотрел в ответ с нескрываемым раздражением. Он нередко возвращался домой не в духе, оправдывая свое дурное настроение проблемами на работе, но только теперь я подумала о том, что дело может быть совсем в ином.
Он просто не хотел к нам возвращаться. Вывод, очевидный до тошноты.
Только одного я во всем этом никак не могла понять — что его тогда здесь держало?
Нежелание делить квартиру? Точно нет. Налаженный быт? Слишком слабое объяснение.
Было что-то ещё. Что-то, о чем я не догадывалась. Но должна была выяснить прежде, чем развяжу с ним открытую войну.
— Василис, ну что ты ерунду спрашиваешь? — огрызнулся он. — Знаешь ведь прекрасно, что на работе!
Конечно, я знала. Знала, что он врет, как сивый мерин. И даже не краснеет. Хотя, чему удивляться? Совесть явно его не мучила. Завидное и отвратительное качество — бесстыжесть.
Мой голос прозвучал глухо, опустошенно, когда я заметила:
— Не припоминаю, чтобы ты раньше так задерживался.
В голове всплыл ещё один закономерный вопрос: а как, собственно говоря, ему удавалось так долго скрывать другую семью?..
Если он пришёл на собрание к первому классу, то, очевидно, детям было уже семь лет.
Семь лет… и я ничего не замечала? И он ни разу не спалился?..
Ну как это у мужиков получается? То не догадаются за собой тарелку помыть и трусы хотя бы в корзину кинуть, то выдают просто чудеса хитроумия и шифровки — сам Джеймс Бонд позеленел бы от зависти и ушёл в отставку.
Рудольф ведь никогда заметно не задерживался на работе, не отлучался по выходным, и если бы я не собственными глазами видела его в той школе, а кто-то другой мне сказал бы — никогда не поверила, что каким-то образом он мог скрывать от меня вторую семью. Решила бы, что это все наветы, ложь, какая-то ошибка.
Но собственные глаза не обманешь.
Я никогда не замечала, чтобы неизвестно куда пропадали крупные суммы денег — а ведь детей на стороне тоже надо на что-то содержать. Слабо верилось, что эта Алёна — мать-героиня, которой достаточно только того, что Рудольф их навещает и по собраниям ходит, а деньги ей от него совсем не нужны.
Голова шла кругом. Послать бы все подальше и просто запустить в этого засранца грязной тарелкой, высказав все, что думаю на его счёт. Выпустить бы пар…
Но нельзя. Потому что я понимала, что на все есть свои причины. И что он что-то скрывает — именно потому не торопится уходить из опостылевшего дома навстречу новому счастью.
Сорваться, выплеснуть, выкричать, вырыдать боль — это значило дать ему преимущество. Возможность замести следы. И лишить себя шанса разобраться в том, что он мутит.
Наверно, к лучшему, что он так и не узнал, что я была в той же школе.
Рудольф, тем временем, шумно выдохнул. Подошёл к плите, на которой стоял ужин, заглянул под крышку сковороды…
Отыскал ложку и, даже не положив еду в тарелку, стал есть прямо так.
Руки задрожали от желания взять эту сковороду и так его приложить, чтоб еда в горле комом встала.
Накатила обида — такая острая, горькая, безумная, которую до этого момента ещё удавалось сдерживать.
Я отвернулась, не желая смотреть, как он ест, не желая вообще больше видеть его физиономию.
Он знал, чем я пожертвовала ради семьи. И у него даже не хватило духу сказать мне о том, что завёл другую. Не хватило смелости честно признаться и отпустить, не тратить моё время, мои годы на любовь, в которую я верила, но которой, как оказалось, давно уже не было.
С этим человеком я хотела встретить старость. Не представляла для себя иного будущего, как нас вдвоём, поддерживающих друг друга до самой смерти, держащихся друг за друга, потому что больше никому на свете так не верили.
Я воображала, как в будущем мы, два старых, но бодрых человека, вместе идём в магазин, выискивая, где лучше купить мясо, и он поддерживает меня под руку, чтобы я не подскользнулась