Кстати, о родителях. Принято считать, что они были какие-то заштатные дворяне, не чета тем же Муравьёвым или Пестелю. Действительно, отец Мишеля, Павел Николаевич Бестужев-Рюмин, хотя и хорошего рода (дальний родственник известного канцлера елизаветинских времён), в чинах не преуспел и, отслужив городничим в провинциальном уездном Горбатове (помните городничего в «Ревизоре»?), вышел в отставку надворным советником[29]. Не имея собственных больших владений, он жил в имении жены, в Кудрёшках, возле городишки, в котором нёс службу. Однако жена его, маменька Мишеля и владелица Кудрёшек, происходила из рода Грушецких и состояла в свойстве не с кем-нибудь, а с самими царями Романовыми. Её прапрадед приходился двоюродным братом царице Агафье.
Девица Агафья Семёновна из польско-русского рода Грушецких в 1680 году была избрана в невесты юному царю Фёдору Алексеевичу. Ей недолго суждено было пребывать в царицах – ровно год, до безвременной кончины в родах. Сын, царевич Илья, пережил мать всего на неделю. Посему её родня, Грушецкие, не успели закрепиться у престола. Заметим, однако, что сестра царицы Агафьи, Анна, была выдана замуж за князя Василия Сибирского, потомка Кучума; их правнук, генерал-лейтенант Александр Сибирский, окажется дивизионным командиром полковника Пестеля. Так что большой вопрос, кто знатнее – сын сибирского генерал-губернатора и потомок шута Пестель или Мишель Бестужев-Рюмин, родня в пятом колене князя Кучумовича Сибирского и царицы Агафьи.
Такое родство не может не подхлёстывать самолюбие сына уездного городничего.
Ах, Мишель, Мишель… А почему, собственно, Мишель? Михайло Павлович – так его именуют непросвещённые люди, крестьяне да чиновники. А в кругу равных имя его звучит на парижский лад. Как видно, в семействе отставного надворного советника не в чести была русская речь, ибо сын его, когда угодит в крепость, вынужден будет просить у Следственной комиссии позволения давать письменные показания по-французски, поелику он, «к стыду своему, по-русски изъясняться менее привычен». В таковом прошении ему будет строго отказано, однако разрешено пользоваться словарями. И из его камеры № 17 в Невской куртине (слышимость там, надо сказать, отменная) дни напролёт будет доноситься шелестение словарных страниц[30].
А покамест семнадцатилетний юноша со сложным характером определяется на службу. Готовится (как сам потом укажет следствию) к карьере дипломата – не без оснований, поскольку скрытность и умение прикидываться простачком весьма уместны в этой профессии. Экзамены специальной комиссии при Московском университете, необходимые для продвижения по статской службе, сданы на «хорошо» и «очень хорошо» и получен аттестат. Однако за этим следует определение юнкером в Кавалергардский полк и переезд в Петербург.
Думаем, не обошлось без протекции. В этот полк не так-то просто попасть. Младшие офицеры-кавалергарды бывают приглашаемы на домашние балы в великокняжеский Аничков дворец, ибо они отменные партнёры в танцах. Кстати, тут заключена подсказка относительно внешности Мишеля, которую никто не запечатлел ни в портретах, ни в мемуарах: он, скорее всего, был статный голубоглазый блондин, ибо таковых предпочитали брать в кавалергарды.
Полтора года службы в «гвардии кавалеров» завершились, однако, переводом в Семёновский полк. Причины таковой перемены доподлинно неизвестны, но, видимо, связаны с каким-то служебным конфликтом. В письмах близких и в документах имеются невнятные указания на «недолжное поведение» и служебное нерадение эстандарт-юнкера Бестужева: к примеру, 12 ноября 1819 года – наряд на три дежурства вне очереди «за незнание своего дела». Любопытно, что в этом же приказе взыскание в виде одного внеочередного дежурства наложено на юнкера Ивана Анненкова «за то, что у него каска не вычищена». Через шесть с половиной лет оба они, Бестужев-Рюмин и Анненков, снова окажутся в одном списке наказанных, и вновь с разницей в две ступени: первого осудят вне разрядов – на смертную казнь, второго – на 15 лет каторги по второму разряду.
Перевод в Семёновский полк можно было бы считать большой удачей – как-никак его императорского величества полк! – если бы не одно печальное обстоятельство: всего через полгода, в октябре 1820-го, разыгралась «семёновская история», которая вдребезги разбила карьерные амбиции многих блистательных офицеров[31]. Наш юный Мишель был низвергнут туда же, куда и мужественный Сергей Муравьёв-Апостол, – в Полтавский пехотный полк, прапорщиком.
Где и когда познакомились эти двое, умница Серж и чудаковатый Мишель? Точно сказать трудно: быть может, в Семёновском полку, а возможно, и раньше, во время пребывания Двора и сводного гвардейского корпуса в Москве в конце 1817 – начале 1818 года. Это тем более вероятно, что их родители были связаны свойством: мать Мишеля доводилась племянницею мачехе Сергея. Во всяком случае, уже в Полтавском полку они друзья, и потом, после перевода Сергея в Васильков, дружба их крепнет, невзирая на разность в возрасте и чине. Странная дружба, заботливая и нежная, хотя и не чуждая разногласий и даже полуссор, как бывает между близкими людьми.
Неизвестный рассказчик (возможно, со слов Матвея Муравьёва-Апостола):
«Сначала Сергей Иванович Муравьёв-Апостол постоянно вышучивал Михаила Павловича Бестужева-Рюмина в своём офицерском кружке как неосновательного, слабохарактерного юношу. Эта забава очень не нравилась Матвею Ивановичу. Он наконец начал выговаривать брату, что не с его добрым сердцем злоупотреблять детскою привязанностию молодого человека, если и бесхарактерного, еще не установившегося, но все-таки человека не без известных дарований. Сергей Иванович с благодарностью обнял своего старшего брата, который во многом его сдерживал. После этого он уже стал относиться к Бестужеву-Рюмину сердечно, по-дружески и впоследствии принял членом Тбайногос Оббществас. Польщённый приятной переменой обхождения своего кумира, восторженный юноша привязался к Сергею Ивановичу до безумия, безусловно верил в непогрешимость его действий и в полный успех всякого его предприятия…»
Сергей Муравьёв-Апостол ввёл друга в Южное общество, но если бы он этого не сделал, Мишель нашёл бы способ проникнуть туда сам. Очень скоро выяснится, что несуразный прапорщик (с мая 1824 года подпоручик) для дела тайного общества значит больше, чем иные полковники. Кстати, полкового командира сорокапятилетнего полковника Тизенгаузена он не только вовлечёт в заговор, но будет вертеть им как куклой в интересах дела.
Секрет Бестужева-Рюмина в том, что он – революционер, заговорщик, карбонарий не в силу стечения обстоятельств, а по природе.
Он, пожалуй, единственный настоящий заговорщик среди играющих в заговоры участников декабристских «тайных» обществ. По своим личным качествам, по образу действий он – предтеча организаторов