— А мне стало страшно ночью, — призналась она и села, такая хрупкая и нереальная в предрассветном зимнем свете. Сейчас так и виделись тонкие, прозрачные крылья у неё за спиной, на которые поскупилась природа. Она точно должна летать, она же воздушница, она дитя воздуха, эфемерная и непостоянная. Вэл осторожно обнял её и прижал к себе — так было спокойнее, потому что её тонкая ночная сорочка ничего не скрывала. Ни беззащитных ключиц, ни тонкого стана, ни изящную грудь. Вот идиот, надо было не приходить — отказаться от Аликс невероятно трудно.
— Хочешь, я покараулю твой сон?
— Хочу, — призналась она. — Знаешь, может, это и неправильно… Может, ты и подумаешь обо мне плохо, но…
Она вывернулась из-под его руки и осторожно прикоснулась губами к его щеке, заставляя кожу гореть. Вэл застыл, как каменное изваяние — этот поцелуй был так желанен, и так… Так не вовремя. Надо помнить о Йене.
— …но я не хочу отпускать тебя. Я не хочу отпускать тебя, не узнав тебя.
Вэл прикусил губу — надо помнить о Йене, даже если Аликс сейчас не помнит.
— Аликс…
— Это неправильно? — она снова поцеловала его — в этот раз в губы. Легко, почти просто прикосновение, а не поцелуй, и отстранилась. А Вэл весь пылал только от простого прикосновения и не мог себя заставить отпустить её. — Неправильно?
— Малыш… Я же твой друг… — слов не хватало. Они были не те, и не то, что просилось на язык. Но долг. Честь. Дружба… Все это требовало отстраниться и дать ей свободу. Хотя бы попытаться. — Помнишь? Мы решили…
Она строго напомнила:
— Ты. Ты решил. А я не понимаю своих чувств. Совсем не понимаю. Можно я буду неправильной хотя бы одну ночь? Я хочу понять… Просто понять — кто мы и что мы… Можно же?
Он сглотнул и прошептал, наплевав на последствия:
— Малыш, можно. Только помни — я всегда могу остановиться. Одно твое слово, и я остановлюсь. — Он ведь тоже не мог не узнать её, не быть с ней, да и… Ему не привыкать быть неправильным — он всегда шел наперекор обществу, всегда и везде.
— Хорошо… — она снова запуталась в своих руках, не зная, что с ними делать. С Йеном было легко и понятно… Или, наоборот, непонятно, но упоительно, и глупых мыслей в голове не было. Не возникал вопрос, куда деть левую руку, или правую… Или куда девать губы… Йен был как вспышка, которая взорвалась внутри, растекаясь по жилам и заставляя забыть себя — лесная магия она такая… Дикая и непредсказуемая… А с Вэлом было иначе. Солнышко в сердце загорелось только от его поцелуя, а вот руки… Они мешались. Они не знали, что делать, когда губы Вэла прокладывали будоражащую дорожку от виска вниз, совсем вниз, даже под кружево ночной рубашки…
— Солнышко… Ты мое солнышко… — не выдержала Аликс, находя своим рукам и губам занятие: одна ладонь зарылась в его волосы, а вторая легла Вэлу на грудь, там, где сердце. Причем легла под ткань сорочки, прикасаясь к обнаженной коже. — Мое солнышко…
Солнышко… Аирн бы согласился с таким прозвищем Валентайна Шейла, если бы услышал его. Во всяком случае именно же солнечный луч принял магию Шейла, принял его огонь и признал своим.
***
Она выскользнула из его сонных объятий, поправила его еще влажные волосы, упавшие на глаза, укрыла одеялом. Он спал глубоко и размеренно, ничего не замечая. Огромный, пугающий, притягательный. Теплый, яркий, горький, как пепел… И её? Или не её… Мать была права — она очень невоспитанная лэса. Очень. И неправильная. Нельзя как она, быть и с Йеном, и с Вэлом. Или все же она правильная, если вспомнить ту кукольную лару, заставившую когда-то Вэла побелеть на улице? Ведь можно… Или… Она приложила ладони к горящим щекам — или нельзя? Она уже ничего не понимала. Йен и Вэл такие разные, и как тут выбрать. Как выбрать, если каждый ей дорог, просто по-своему, потому что они разные. Совсем разные.
Аликс встала и быстро накинула на себя халат. Она через общую гардеробную комнату направилась в свою спальню.
Нет, все же она неправильная. Правильная лэса обязана после дебюта найти себе мужа, а потом долго, до двадцати трех, а то и пяти, ждать свадьбы, ждать и проверять жениха. А она… Она все сделала не так, впрочем, выбора у неё тогда не было. Это сейчас выбор есть, и это неправильно — перебирать мужчин, боясь сломать им жизни. Или сломать свою.
Она встала у окна, выходящего в парк, стояла и смотрела на ночь, а ночь смотрела на неё. Только подсказать ничего не могла, потому что она просто ночь, а Аликс — неправильная, глупая лэса, которая нарушает все правила и ведет себя возмутительно. Как джайл Аджит со своими семью женами.
Она прислонилась лбом к ледяному окну. Они слишком разные. И без каждого ей будет больно. И им причинять боль не хотелось. Может, все так странно, потому что она их не любит? Что она знает о любви… Может, правильным будет отпустить их обоих. Или дать себе свободу. Побыть одной, понять, что она сама хочет от этой жизни.
За окном сверкнули желтые крылья — на подоконник приземлился замерзший малыш-чешуйник, как в кокон завернутый в уже потрепанный и грязный кашемировый шарф Вэла.
Аликс рванула раму вверх, открывая окно, и медленно, чтобы не напугать, протянула руку чешуйнику, не понимая, почему с него до сих пор не слетело проклятье. Уже все жукокрылы могли снимать шлемы, а этот малыш чем провинился? Почему он до сих пор не может стать человеком?
— Иди сюда, — старательно мягко сказала она, — я тебя не обижу, малыш… Иди сюда…
Только этот малыш с яркими, словно солнышко, крыльями, вжался в стену, отрицательно качая головой. Он дрожал всем телом, но принимать помощь отказывался.
— Малыш… Ты же замерз, а я не обижу тебя. Хочешь есть? — Аликс обернулась на стол, где в вазочке всегда были сласти.
Рука чешуйника требовательно подалась вперед.
Аликс выбрала из вазочки несколько шоколадных конфет и протянула чешуйнику. Тот с опаской взял одну, тут же грязной, не похожей на человеческую лапкой разворачивая обертку и пихая шоколад за