Тридцать секунд. Сорок.
— Может, обрыв? — шёпотом спросил Александр. — Пока сигнал шёл туда…
— Тихо! — шикнул я.
Пятьдесят секунд. Минута.
Сердце колотилось где-то в горле. В голове проносились картины катастроф: упавшая сосна, лопнувший от мороза изолятор, пьяный ямщик, сбивший столб телегой, диверсия «Инженера» в самый последний момент…
Минута двадцать.
— Долго, — пробормотал Иван Дмитриевич.
И тут аппарат ожил.
Щёлк.
Мы все вздрогнули.
Щёлк-щёлк-щёлк. Щёлк.
Рычаг приёмного механизма заплясал, выбивая дробь по бумажной ленте, которая медленно ползла из катушки. Чернильное перо оставляло на ней точки и тире — кривые, поспешные, но такие желанные.
Николай схватил ленту, вчитываясь в символы, как монах в священное писание. Его губы беззвучно шевелились.
— «С… Л… Ы…» — начал он переводить, и голос его креп с каждой буквой. — «Ш… И… М… Слышим… О… Т… Л… И… Ч… Н… О…»
Я выдохнул, чувствуя, как ноги становятся ватными. Я оперся о спинку стула Николая, чтобы не упасть.
— Дальше! — потребовал я.
— «П… О… З… Д… Р… А… В… Л… Я… Е… М…» — Николай поднял на меня сияющие глаза, поверх съехавшего пенсне. — «С… О… С… Т… О… Л… И… Ц… Е… Й…»
— «Слышим отлично, поздравляем со столицей», — повторил Александр, и вдруг заорал, забыв про субординацию и приличия: — Есть! Есть контакт! Работает!
Он схватил Николая за плечи и начал его трясти от радости.
Иван Дмитриевич подошёл к столу. Он не кричал, не прыгал, но я видел, как разгладилась морщина меж его бровей. Он положил руку на моё плечо и крепко, по-мужски сжал.
— Вы сделали это, Егор Андреевич. Вы действительно это сделали.
Дверь распахнулась, и в комнату, привлечённые криком Александра, заглянули солдаты караула и дежурный офицер.
— Что случилось? — тревожно спросил поручик, рука которого лежала на эфесе сабли.
— Победа, поручик! — гаркнул я, поворачиваясь к ним. Усталость как рукой сняло. — Мы только что говорили с Тулой! Мы слышали их так же ясно, как я слышу вас!
Солдаты переглянулись. На их лицах было недоверие, смешанное с суеверным страхом и восторгом. Для них, простых мужиков в шинелях, это было колдовство. Но колдовство наше, русское, государственное.
— С Тулой? — переспросил один из солдат, тот самый, что помогал нам тащить кабель в окно. — Прям сейчас?
— Прямо сейчас, братец! — рассмеялся Александр. — За одну минуту! Пока ты папиросу крутил, мы туда слово отправили и ответ получили!
Я рухнул на ближайший стул. Всё. Техническая задача выполнена. Физика не подвела. Химия сработала. Люди выдержали.
Я посмотрел на ленту с точками и тире. Это был не просто кусок бумаги. Это был документ, удостоверяющий, что время и пространство больше не властны над нами так, как раньше.
— Николай, — сказал я, немного отдышавшись. — Отбей им: «Конец связи. Ждать официального сеанса. Следить за линией круглосуточно».
— Есть, — Николай снова взялся за ключ.
Я сел на стул и закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояли заснеженные просеки, чёрные столбы, лица замёрзших солдат, костры в ночи. Всё это было не зря.
Но расслабляться было рано. Я знал это. Самое сложное было впереди.
Я открыл глаза и посмотрел на Ивана Дмитриевича.
— Теперь Каменский, — сказал я.
— Да, — кивнул он. — Генералы поверят только тогда, когда увидят собственными глазами. И когда сами попробуют. Нам нужно готовить демонстрацию.
— Аппаратура выдержит? — спросил я Николая.
— Выдержит, Егор Андреевич. Батареи свежие, запас есть. Если только… — он запнулся.
— Если только что?
— Если только кто-то не решит перерезать провод именно в момент, когда сюда войдёт фельдмаршал.
Я помрачнел. «Инженер». Берг. Он затих. Слишком затих.
— Охрана линии усилена? — спросил я Ивана Дмитриевича.
— Максимально. На каждом десятом столбе — пост. Конные разъезды курсируют постоянно. В городе — полиция и жандармы у каждого выхода кабеля на крышу. Мышь не проскочит.
— Надеюсь, — буркнул я. — Потому что если мышь проскочит и перегрызёт провод во время демонстрации, Каменский нас расстреляет у этого же стола.
Я встал.
— Александр, приведи себя в порядок. Ты выглядишь как трубочист. Николай, подготовь чистые бланки для записи. Иван Дмитриевич, посылайте гонца в штаб. Доложите: линия готова к сдаче. Мы ждём высокое начальство.
— А вы, Егор Андреевич? — спросил Зайцев.
— А я… — я подошёл к окну и посмотрел на серую, холодную Москву. — А я буду молиться, чтобы наш друг Берг не придумал какую-нибудь новую гадость, о которой я ещё не знаю.
Политическая демонстрация — это не физика. Здесь законы Ома не работают. Здесь работают законы власти, впечатления и страха. И мне предстояло сыграть на этом поле свою лучшую партию.
* * *
Тишина в штабе на Знаменке была обманчивой. Мы словно сидели на пороховой бочке, фитиль которой уже тлел, но никто не знал, какой он длины. Техническая победа была одержана — ток бежал, аппарат стучал, но ожидание «высокой комиссии» выматывало сильнее, чем прокладка кабеля через ледяные болота.
Я мерил шагами комнату, то и дело поглядывая на часы. Николай в десятый раз протирал контакты спиртом, хотя они и так блестели, как парадные пуговицы. Александр сидел у окна, грызя карандаш и мрачно глядя на улицу, где мела позёмка.
— Перестаньте суетиться, — буркнул я, останавливаясь у стола. — Вы сотрёте клеммы до дыр.
— Я просто хочу быть уверен, Егор Андреевич, — пробормотал Николай, не поднимая глаз. — Вдруг окисление? Вдруг сопротивление скакнёт?
— Если оно скакнёт, мы это увидим на гальванометре. Сядьте. Выпейте воды.
В этот момент аппарат ожил.
Резкий, сухой щелчок ключа заставил нас всех вздрогнуть. Николай мгновенно оказался на стуле, рука с карандашом зависла над бумажной лентой.
Щёлк. Щёлк-щёлк. Щёлк.
Лента поползла. Это был вызов из Тулы. Не плановая проверка связи, не доклад о погоде. Ритм был рваным, нервным. Соболев на том конце явно торопился.
— «Срочно», — прочитал Николай первую группу знаков. — «Лично Воронцову».
Я подошёл вплотную, глядя, как чёрные точки и тире складываются