— Это жила дьявольская, по ней кровь младенцев качать будут! — крестилась старуха.
Я старался не слушать. Я смотрел только на катушку, которая медленно, но верно худела.
Впереди показалось здание, выделенное нам военными под центральный узел. Крепкий двухэтажный особняк на Знаменке, с толстыми стенами и решётками на окнах. Вокруг него уже стоял караул — солдаты Московского гарнизона, предупреждённые Каменским.
— Приехали, — выдохнул Павел Соболев, шедший рядом с моей лошадью. Он шатался от усталости. — Конец пути, Егор Андреевич.
Мы остановились у парадного входа. Сапёры подтащили конец кабеля — толстый, похожий на мёртвую змею, облепленный снегом.
— В окно! — скомандовал я. — На втором этаже, раму выставить!
Солдаты приставили лестницу. Двое полезли наверх, таща на плече тяжёлый конец. Толпа внизу замерла. В этой сцене было что-то ритуальное. Внесение идола в храм. Или фитиля в пороховой погреб.
Стекло звякнуло, рама с треском подалась внутрь. Чёрный кабель вполз в тёмный проём окна и исчез в недрах здания.
Я спрыгнул с коня, ноги подогнулись. Иван Дмитриевич вышел из саней и подошёл ко мне.
— Физически мы в Москве, — сказал он тихо. — Теперь главное.
Мы поднялись на второй этаж. Здесь, в большой пустой зале, пахло пылью и нежилым холодом. Посреди комнаты стоял простой стол, на котором уже были расставлены приборы, привезённые нами в карете: гальваническая батарея — ряд стеклянных банок с кислотой и цинковыми пластинами, телеграфный ключ.
Конец кабеля лежал на полу, с него капала талая вода, образуя тёмную лужу на паркете.
Николай, бледный как полотно, с трясущимися руками, начал зачищать жилу ножом. Медь блеснула тускло, красновато.
— Земля? — спросил я хрипло.
— Подключена, — ответил Александр Зайцев, указывая на толстый провод, уходящий к массивной печной заслонке, которую мы использовали как заземление за неимением лучшего.
В комнате повисла тишина. Слышно было только тяжёлое дыхание солдат в коридоре и гул толпы на улице.
Я подошёл к столу.
Тысячи столбов. Десятки тысяч узлов. Грозы, морозы, диверсии, воровство, бюрократия. Всё это сейчас сходилось в одной точке — в этом конкретном телеграфном ключе.
Если где-то там, в лесах под Подольском, дерево упало на провод и перебило жилу, — цепь будет разомкнута. Если где-то лопнула изоляция и ток уходит в землю — это будет провал. Если «Инженер» всё-таки нашёл способ перерезать линию незаметно…
— Подключай, — скомандовал я.
Николай поднёс зачищенный конец провода к клемме.
Я смотрел на стрелку. Иван Дмитриевич замер, перестав дышать. Павел закрыл глаза.
Контакт.
Стрелка дёрнулась. Резко, уверенно качнулась вправо и замерла, подрагивая.
Живая.
Линия была живой. Ток, рождённый в наших батареях, прошёл через всю губернию, преодолел сопротивление металла, пробился сквозь холод и расстояние, и теперь был здесь.
— Цепь замкнута, — прошептал Николай, и голос его сорвался. — Сопротивление в норме. Утечек нет.
Я оперся руками о стол, чувствуя, как колени превращаются в вату. Меня накрыло не радостью, а опустошением. Словно из меня вынули стержень, который держал меня все эти месяцы.
— Работает, — сказал я, глядя на Ивана Дмитриевича. — Мы сделали это. Мы связали их.
Глава Тайной канцелярии медленно выдохнул и позволил себе едва заметную улыбку.
— Егор Андреевич, — сказал он. — Вы построили дорогу. Теперь по ней нужно пустить первый экипаж.
Я кивнул. Да. Физика победила. Теперь начиналась политика.
Глава 10
Временный штаб на Знаменке гудел, как улей, в который сунули палку. Но этот гул был не хаотичным, а напряжённым, сфокусированным в одной точке — на столе, где стоял наш «алтарь» науки: телеграфный аппарат, батарея лейденских банок и гальванометр.
За окном, сквозь мутное, подёрнутое морозным узором стекло, пробивался серый зимний свет. Москва просыпалась, не подозревая, что её нервная система только что получила свой первый, самый важный импульс.
Я стоял, опершись руками о край стола, и чувствовал, как дрожат пальцы. Не от холода — в комнате натопили так, что можно было сидеть в одной рубахе, — а от адреналинового отката. Ток прошёл. Линия жива. Но это был лишь «прозвон» цепи, техническая проверка на целостность. Теперь предстояло вдохнуть в неё смысл.
— Николай, — мой голос прозвучал хрипло, будто я кричал на морозе несколько часов. — Проверь напряжение ещё раз.
Николай Фёдоров, обычно педантичный и спокойный, сейчас напоминал студента перед решающим экзаменом. Он суетливо поправил пенсне, которое то и дело сползало на кончик носа от испарины, и склонился над приборами.
— Есть, Егор Андреевич. Сейчас… — Он коснулся щупами клемм. Стрелка гальванометра качнулась и замерла на отметке, которую мы условно приняли за норму. — Падение напряжения в пределах расчётного. Утечки минимальны. Изоляция держит, даже на том проклятом участке у Воробьёвых.
— Чудо, — выдохнул Александр Зайцев, стоявший рядом с журналом наблюдений. — Просто чудо, что тренога не поехала.
— Не чудо, Саша, а физика и две тонны булыжников, — буркнул я, не отрывая взгляда от аппарата. — Готовность к передаче?
— Готовность полная, — Николай сел на стул оператора, положил руку на ключ. Его пальцы слегка подрагивали, но, коснувшись костяной головки, замерли, обретая твёрдость.
В комнате повисла тишина. Тяжёлая, звенящая. Даже солдаты караула в коридоре, казалось, перестали дышать. Иван Дмитриевич, стоявший у окна, обернулся. Его лицо было непроницаемым, но я видел, как он стиснул кулаки за спиной. Для него это было не менее важно, чем для меня. Если я провалюсь сейчас, его репутация рухнет вместе с моей.
— Отправляй, — скомандовал я. — Одно слово. «Москва».
Николай кивнул.
Тик. Тик-тик. Тик.
Сухой, отрывистый стук ключа разрезал тишину. Это был звук новой эпохи. Не пушечный выстрел, не барабанная дробь, а этот мелкий стрекот латуни о латунь.
Электрический импульс сорвался с контактов и понёсся прочь из этой комнаты. Он нырнул в чёрный кабель, свисающий из окна, промчался по крышам, перепрыгнул через Москву-реку по нашей циклопической треноге, пролетел над заснеженными лесами, миновал Подольск, Серпухов, пересёк Оку…
Почти двести вёрст.
В моём времени это расстояние казалось смешным. Полтора часа на электричке. Звонок по мобильному — мгновение. Но здесь, в 1810 году, это была бездна. Пропасть, которую мы только что попытались перепрыгнуть.
— Отправлено, — тихо сказал Николай, убирая руку с ключа.
Теперь началось самое страшное. Ожидание.
Я смотрел на секундную стрелку карманных часов, лежащих на столе. Она двигалась рывками, мучительно медленно.
Десять секунд. Двадцать.
В