Первой конкретной мерой после получения записки Семашко было более четкое разграничение двух католических конфессий – греческой и римской. Императорский указ от апреля 1828 года совершил сразу два шага в этом направлении. С одной стороны, он объединил четыре униатских епархии в две: Литовскую с центром в Жировичах (позже – в Вильне) и Белорусскую с центром в Полоцке. Это позволило властям использовать небольшое число надежных униатских иерархов с большей отдачей. С другой стороны, согласно указу, религиозные дела униатов переходили от Римско-католической духовной коллегии к новой Греко-униатской духовной коллегии, чтобы оградить униатскую иерархию от римско-католического влияния. Семашко считал указ «совершенной ломкой старого здания и сооружением нового». Теперь самодержавие, вместо того чтобы считать римский и греческий католицизм одной конфессией с разными обрядами, считало их двумя отдельными исповеданиями, объединенными – и то на время – преданностью Риму. Особое преимущество подхода в том, что само папство признавало различия двух этих версий католицизма, Петербургу оставалось только воспользоваться папскими эдиктами и углубить разделение, заявив – цинично, но небезосновательно, – что он лишь следует указаниям Рима.
В ноябре 1830 года в исторически польских землях разгорелось антирусское восстание, подавлять которое пришлось силой. Некоторые источники называют восстание главной причиной воссоединения церквей, но все вышеупомянутое раскрывает, что к тому времени процесс был в разгаре. Восстание прежде всего укрепило веру царя в имеющийся план – и в его ускоренное воплощение. К тому же сама идея воссоединения церквей стала более политизированной в рамках общего плана по сокращению влияния католиков и поляков в западных губерниях. В краткосрочной перспективе – по крайней мере, по мнению Семашко, – восстание задержало прогресс на три года, поставив в приоритет использование силы. И все же сравнительно быстро проявились отрицательные последствия восстания для униатской церкви, римско-католических монастырей и училищ, и это явно помогло делу воссоединения.
Когда восстание улеглось, у власти было два метода воссоединения. Один можно связать с архиепископом Смарагдом, который возглавил новую православную епархию в тех же границах, что униатская белорусская (что уже само по себе было шагом по воплощению плана). Чтобы пополнить свою паству за счет униатов, Смарагд настаивал, что разница в богослужении помогает показать простому народу важность формального перехода в православие. Он опасался, что после исчезновения заметных различий униатов от православных будут отделять только догматические вопросы, а их растолковать прихожанам уже сложнее. Униатская реформа, которую отстаивали «ориенталисты» внутри униатской церкви, представлялась ему удачным моментом для обращения. Усилия Смарагда привели к большому числу обращений – около 50 тысяч к 1835 году, в основном из числа государственных крестьян и крепостных у православных помещиков.
Пока Смарагд сосредоточился на отдельных обращениях, делая ставку на накопительный эффект, другие идеологи готовы были инициировать процесс, в рамках которого все униаты примут новую веру скопом. С этой точки зрения церквям лучше было оставаться раздельными, пока униаты переживали преобразование церкви и постепенное слияние с православием. Идея заключалась в том, что благодаря эффективному и неторопливому сближению униатов с православными процесс должен был завершиться практически неощутимо. А разрозненные обращения в духе Смарагда грозили разоблачить правительственные намерения, разжечь сопротивление местной польской элиты и рассорить православное и униатское духовенство. К тому же метод Смарагда должен был упереться в тупик, столкнувшись с римокатолическими помещиками, которые преобладали в регионе и вряд ли бы согласились обращать своих крепостных в чуждую конфессию. Проблема, естественно, в том, что, придерживаясь секретности, высшее руководство не могло выказать свои намерения. Смарагд и его сторонники вряд ли подозревали о содержании окончательного замысла, чем и объяснялась их радость от первого успеха (Семашко даже жаловался на «фанатические действия Православного духовенства», осложнявшие ему работу). К 1835 году Блудов сделал еще один шаг к созданию единого подхода по униатскому вопросу, разослав указания генерал-губернаторам и православным епископам; также был собран новый «секретный комитет» для сведения разных подходов воедино (хотя, конечно же, настоящие «секреты» оставались глубоко в недрах правительства). Семашко тем временем работал на земле. Живя в Петербурге, где служил в новой Униатской коллегии, он совершил ряд поездок в униатские епархии, чтобы подвигнуть приходы к православию во всевозможных отношениях. Начиная с поездок в обе епархии уже в 1830 году, он всюду встречал «нелицемерную признательность белого духовенства, вызываемого к новой жизни». Для униатских священников открывались новые училища. Семашко заменил в церквях органы и прочие музыкальные инструменты на песнопения в восточном стиле. Вернулись иконостасы, давно отсутствовавшие в униатских церквях, а также утварь и одеяния православного вида. В Москве для униатов был издан новый требник, где разбирались как вопросы богослужения, так и догмы – и местное духовенство сочло это практически переходом в православие. Семашко изучал свою епархию (куда входило пять губерний) и старался тесно узнать каждого священника; он написал подробную книгу обо всех 1200 священниках и 300 монахах. В 1834 году со рвением, которому бы позавидовали и современные епископы, он за два месяца пообщался с более чем 800 священниками. К счастью, Господь наделил его «особенною зоркостью и проницательностью» («Часто одним взглядом я отгадывал и характер, и расположение человека», – говорил о себе епископ), что помогало ему отстранить ненадежных, закрывая их приходы и передавая паству соседним священникам. Семашко проследил, чтобы духовенство обучалось православному богослужению, лично просвещая одного за другим всех, у кого еще оставались сомнения. Это был колоссальный труд, как признавал сам Семашко, зато через шесть лет «духовенство и паства Литовской епархии были готовы к воссоединению с Православной Церковью». Спору нет, была и оппозиция – особенно против московских требников, которые не включали ни Филиокве, ни восхваления папы; их с трудом внедряли в тех церквях, где еще не было иконостаса (на возведение иконостаса тоже требовались время и ресурсы). Фактически введение требников заняло несколько лет. Но Семашко с товарищами не сдавались и мало-помалу переломили сопротивление, а возведение иконостасов ускорилось в 1837 году. Понятно, что Семашко, рассказывая о себе, не скупился на похвалы (его сторонники также сделали много), но в каком-то смысле его достижение воистину было выдающимся.
Последняя стадия: 1837–1839
С приближением 1837 года стало возможным пустить пробный шар – передать униатов в юрисдикцию Синода, о чем говорилось в начале главы. Семашко об этом заговаривал уже в 1832‑м (а потом год спустя и еще раз год спустя); в 1835‑м тему поднимал обер-прокурор Святейшего синода Нечаев. Однако лишь в конце 1836 года Блудов и император согласились, что пришло время для того, что первый назвал «не последней, но решительной» мерой. Блудов говорил в письме императору в конце 1836-го, как важно передать дела униатов не самому Синоду, а его обер-прокурору. Он, как и министр внутренних дел, чиновник светский, не священнослужитель, поэтому «присвоение ему власти, присвоенной ныне министру внутренних дел, не представит, по-видимому, никакой перемены в управлении гр[еко]-униатской церковью». Другими словами, это «соединяет в себе все выгоды решительного действия и благоразумной осторожной постепенности», и союз униатской церкви и православия «совершится почти неприметно, нечувствительно, но в довольно скором времени». Для Семашко это было важным достижением: наконец-то всем разрозненным усилиям можно было придать единое направление: «Дружное действие со стороны Православной и Униатской обеспечилось одною властью», – вспоминал он в мемуарах. Собственно, по его версии, передача власти в 1837 году была важнее самого воссоединения.
Несмотря на расчет Блудова на «неприметное» слияние, самодержавие по-прежнему считало важным следить за реакцией на передачу власти – духовенства обеих католических ветвей, местных помещиков и простых униатов. Указ о передаче