Другая важная персона – государственный деятель Дмитрий Николаевич Блудов. Как главноуправляющий духовными делами иностранных исповеданий (1828–1832) и позже министр внутренних дел (1832–1839; к этому министерству перешли духовные дела в 1832‑м), Блудов являлся центральной фигурой в отношении неправославных религий на протяжении 1828–1839 годов. Получив записку Семашко от императора, он сразу разглядел в прелате человека, «который по своим способностям, чувствам и самому званию может быть употреблен Правительством с великою пользою для великого и святого дела». Будучи от природы осторожнее дерзкого Семашко, Блудов стал его удачным противовесом. Семашко в своих воспоминаниях обвинял министра в равнодушии к униатскому проекту, подверженности европейскому мнению и в целом в «какой-то холодности», которую можно объяснить «настойчивостью» епископа (иногда, по собственному его признанию, «бесцеремонной»). Но участие Блудова было важно, и сам он явно был предан делу больше, чем может показаться со слов Семашко. Прежде всего ему как главе Министерства внутренних дел нужно было проследить, чтобы униатское начинание соответствовало общей российской политике по неправославным исповеданиям. Разумеется, Блудов за то долгое десятилетие (1828–1839) успел очень многое, а его участие в религиозных делах почти точно совпадает с усилиями по решению униатского вопроса. Более того, в 1841 году он получил от императора золотую медаль за старания по «воссоединению» церквей.
И наконец, император. Брат и предшественник Николая I, Александр I делал ставку на экуменизм, гласивший, что все исповедания – часть единой христианской церкви. Соответственно, он пресекал религиозную полемику и не приветствовал переход внутри христианских конфессий, как определение внешних различий выше внутренних. Большую часть его правления униатский вопрос не двигался с мертвой точки. Николай I такой подход отверг и поставил во главу угла православие, которое, в свою очередь, все больше приобретало национальную специфику. Проекты «воссоединения» – то есть религиозной унификации с помощью перехода разных сообществ в имперскую «первенствующую и господствующую веру» – были как раз того рода, что он одобрял. Филипп Филиппович Вигель, возглавлявший в 1830‑х годах департамент духовных дел иностранных исповеданий, полагал, что о необходимости воссоединения церквей заговорил сам император, пусть и «мимоходом». «Как бы их к нам присоединить?» – предположительно, спрашивал он Блудова уже в 1827 году. И если Семашко и Блудов были тем необычным дуэтом, который стоял за воссоединением, то удалось им это только благодаря активной поддержке императора.
Таким образом, стремление к «воссоединению» стало желательным и достижимым благодаря совпадению целого ряда факторов. Один импульс исходил из самой униатской церкви, другие были связаны с политической и идеологической атмосферой России тех лет. Под эту задачу появились способные и приверженные такой деятельности люди, чтобы запустить проект. Дело оставалось за малым – воплотить его. Но тут встает вопрос: как можно взять и поменять религиозную веру у полутора миллионов человек?
Процесс пошел
Записка Семашко от 1827 года стала главным катализатором превращения реформы церкви в ее воссоединение с православием. Записка рисовала в ярких «ориенталистских» красках конфессию, которую тогдашнее руководство, со слов ее составителя, латинизировало до состояния бледной и непрестижной тени римской ветви христианства. «Остался единственною почти отличительною чертою славянский язык, в богослужении употребляемый», да и тот «ежедневно искажается и неохотно употребляется». По сути, Семашко показывал религиозное сообщество на грани пропасти, на грани полного растворения в римских рядах. Но, по его словам, влияя на униатское духовенство и применяя ряд других мер, правительство могло переломить тенденцию. Училища для священников, ликвидация «излишних» базилианских монастырей, преобразования церковной администрации и прочие виды символического и материального внимания могли обеспечить «ограждение целостности Греко-Униатского исповедания и сохранить свойственный ему обряд богослужения». Вообще-то Семашко в записке не призывал к «воссоединению» грекокатоликов с православием, однако лукаво на это намекал, когда говорил о желании
видеть полтора миллиона истинно Русского народа, ежели не соединенным, то по крайней мере, приближенным; ежели не совершенно дружным, то и не враждебным к старшим своим братьям.
После того как император услышал призыв Семашко, стало очевидным, что процесс должен основываться на трех принципах. Первый: основные усилия должны были сосредоточиться на униатском духовенстве, имея в виду, что прихожане, практически как овцы, последуют за своими пастырями. Когда император впервые поднял этот вопрос с Блудовым, тот заметил: «Если бы можно было открыть между их духовенством людей, которые бы согласились нам способствовать, тогда бы можно было ожидать успеха». Появление через несколько месяцев после этого разговора Семашко с его запиской в точности соответствовало этому сценарию. Да, не все священники-униаты были за. Однажды и сам Семашко посетовал, что среди униатского духовенства имелось слишком мало людей, которые сочетали бы в себе нужную ревность и отличные способности. Но в конце концов сторонники нашлись. С развитием проекта все больше внимания уделялось привлечению к работе приходских священников, которые непосредственно убеждали бы униатские массы. Семашко отметил в первой записке, что именно от приходских священников зависит все, и, если «дать посредством воспитания надлежащее направление умам духовенства, 1500 униатских приходов занимающаго … и народ легко пойдет путем, пастырями своими указываемым».
Второй принцип – держать конечную цель в тайне. Семашко с самого начала подчеркивал деликатность вопроса:
Самое благоразумие требует осторожности в отношении мнений, коих неблаговременное обнаружение более вредных, нежели полезных могло бы иметь последствий.
Признавая, что страна должна держаться принципов веротерпимости, Блудов тоже чувствовал потребность в сдержанности: «Дело трудное, – якобы говорил он, – надобно действовать осторожно во всем, что касается до совести и при нашей общей веротерпимости». Соответственно, процессу старались придать видимость естественности. В 1832 году Блудов отметил,
Как по трудности и щекотливости всех вообще дел касающихся свободы совести, казалось необходимо, чтобы намерение обратить в Православие Унитов (так – П. В.) населяющих сии Губернии было сколь можно менее явно.
Вероятно, ничто так не свидетельствует о секретности, как тот факт, что правительство поставило во главе процесса не только «секретный комитет», но и сверхсекретную подгруппу из четырех чиновников и священников, которые действовали без ведома остальных. Один дореволюционный российский историк с сарказмом замечал, что это
интересное, в своем роде единственное учреждение: это был Секретный комитет, которому правительство не решалось доверить своих секретов по тому самому делу, ради которого его создавало.
Третий принцип – процесс должен был разворачиваться постепенно. Первым ответом Блудова на записку Семашко 1827 года было замечание о необходимости дополнительных сведений и размышлений. В 1834 году он по-прежнему подчеркивал, что правительству важно не торопиться, пользоваться возможностями по мере их появления и не подвергать себя критике. В том же году он писал обер-прокурору Святейшего синода Степану Дмитриевичу Нечаеву: «Правительство до того времени не обнаруживало своего желания присоединить униатов, оно шло к сей цели косвенным образом». И наставлял: «Надо наблюдать, чтобы правительство не было скомпрометировано». Когда же Нечаев попросил императора передать ему дела униатов из департамента иностранных исповеданий, Блудов воспротивился из‑за «преждевременности» такого шага. Тормозили процесс и другие факторы: Святейший синод не торопился иметь дело с униатами, боясь дать раскольникам повод критиковать официальную церковь за сближение с католиками. Семашко