Сквозь суету, как по вокзалу,
загадкой творчества маня,
экскурсовод из залы в залу
четвертый час ведет меня.
На эмигрантском полурусском
для ретрограда-земляка
она про новое искусство
вещает с видом знатока.
Высокопарно, вдохновенно
твердит про тонкости письма,
как будто все, что здесь на стенах,
она придумала сама.
И хоть картины непонятны,
меня опять тревожит мысль,
что в этих кубиках и пятнах
и вправду есть какой-то смысл.
Я был готов уже поверить
в кружки и линии всерьез,
когда в распахнутые двери
увидел белизну берез.
Стройны, высоки, безыскусны
и с родинками на коре,
как вызов новому искусству
они стояли во дворе.
Они стояли вертикально,
как в русском поле, на меже.
И мир опять обрел реальность,
и стало легче на душе…[835]
В стихотворении 1974 года известного поэта-песенника Николая Доризо герой не знает, как доказать норвежцу русское происхождение березки:
Вдруг
в скалистых
окрестностях Осло —
березка!
Я ее
россиянкой
считал,
Потому что впервые
в России
В раннем детстве
ее увидал.
А норвежец,
запомнивший детство свое,
Скандинавкой
считает ее.
Он с ней рос
в этом домике у полустанка…
Как его убедить,
Что она россиянка?[836]
В 1970-е годы поэт Михаил Зайцев создал целую балладу, в которой сошлись все советские клише об эмигрантской березке:
О, сколько о березах говорили!
А я хочу поведать об одной
Березе в Риме, да, березе в Риме,
О русской – с эмигрантскою судьбой.
Она стоит у самого фасада
Неонно-голубого кабаре.
И по ночам подпившие с досадой
Сигары гасят на ее коре.
Ей душно здесь! Ей хочется в Россию!
В деревню у Онежского, домой,
Где зимы – как полотна расписные
И где девчата пляшут под гармонь.
Ей не забыть, березке белоликой,
Когда проездом через Петроград
Во время революции великой
Ее увез помещик-эмигрант
И здесь, в чужом краю, среди камелий
Привил ее. Все поливал водой.
Подкармливал. Окучивал… Лелеял
С угрюмою мужицкой добротой.
Хозяин умер. Годы подкосили.
Осталась одинешенька-одна.
И наклоняет в сторону России,
Все ниже, ниже голову она…[837]
В 1984 году 33-летний советский офицер Сергей Кононов, служивший в Анголе, записал в дневнике «Лубангский вальс», в котором Родина также ассоциируется с березами:
И не уснуть мне спокойно,
От памяти той не уйти.
Мы снова наполним обоймы,
Чтобы не сбиться в пути.
Чтобы увидеть не в мыслях
Русских берез хоровод,
Пореже смотри, брат, на числа
И думай о тех, кто нас ждет[838].
За считаные дни до роспуска СССР летчик гражданской авиации, писатель Василий Ершов, возмущенный массовым бегством «вчерашних демократов» за рубеж, продемонстрировал, насколько живуча старая антитеза «береза – пальма»: «Вспомнят же под пальмами родные березки – неужели не дрогнет сердце, не набежит слеза?»[839]
А вот зарисовка, почерпнутая через вторые руки из журнальной публикации, время и место которой не удалось установить, о рецепции старым парижским эмигрантом популярной советской песни «Березы» (1958, слова Владимира Лазарева, музыка Марка Фрадкина):
Каждое утро группа советских мужчин и женщин завтракала в одном и том же уличном кафе. Весело разговаривали, обсуждали увиденное в прошлый день. И в один из дней кто-то из них обратил внимание, что всегда с ними рядом за соседним столиком сидит с газетой и чашкой кофе один и тот же месье. Он делал вид, что читает, а сам внимательно прислушивался к их разговору. Они, члены делегации, сначала думали, что это человек из наших спецслужб. Потом со смехом решили, что это французский шпион. А когда один наш делегат принес транзистор и настроил на Москву, на радиостанцию «Маяк», и зазвучала русская песня «Березы, березы, родные березы не спят», что-то случилось с «французом». Он закрыл лицо руками, закачался и в голос зарыдал. А потом вскочил и убежал. Наши русские товарищи всполошились, разволновались, что случилось? Подошедший официант объяснил, что этот господин – русский эмигрант. Он всегда приходит, когда приезжают русские, чтоб послушать русскую речь. Но никогда не вступает в контакт. «Наверно, много грехов наделал на родине», – решили наши. Больше «француз» не появлялся. Наши потом долго обсуждали его судьбу, жизнь на чужбине, его тоску по русским березам… Не дай бог такой жизни, говорили они[840].
Образ березки в качестве объекта ностальгии вдали от Родины эксплуатировался СМИ до конца существования СССР (и, конечно, после его распада). В годы перестройки береза стала символом Родины для русских вне зависимости от мест их проживания – для всего «русского мира». Так, автор статьи о русском православном кладбище Сен-Женевьев-дю-Буа с симптоматичным заголовком «Русские березы под Парижем» завершил репортаж в «Правде» за 1988 год программными словами: «Тихо шелестят березы над русским кладбищем. Покачивает ветер колокола на звоннице. Пахнет сырой землей, ладаном, Россией. У всех нас она одна»[841].
Правда, встречаются и критические заметки по поводу тоски по березкам и стереотипных опасений туристов по поводу якобы неусыпного и пристрастного внимания к ним местного населения. Так, 28-летний журналист Георгий Елин зафиксировал свое отношение к «соплям про русские березки», оказавшись в ситуации, когда к нему обратилась коллега с советом, стоит ли уезжать из СССР:
Я в таких случаях, не желая разводить сопли про русские березки и ностальгию, теряюсь и могу только поддакивать – наше житие, отгороженное от всего мира, уродливо по сути. Себя же я ТАМ не представляю[842].
Упомянутый выше военнослужащий в Анголе Кононов в 1984 году неодобрение к показной ностальгии описал почти в тех же выражениях. Характеризуя нового товарища по службе, военного летчика, он писал:
Славик мужик спокойный. Алкоголь хорошо держит, сопли про «родину и березки» не распускает, как некоторые наши, что по ночам надрывно ревут под гитару: «Журавли, журавли, ах как хочется плакать». Посему по утрам Лубенников на оперативке рычит: «Кому там, в 3 ночи, хотелось плакать? Если сильно скучаете по родине, готов завтра вас первым самолетом отправить». Желающих не находится[843].
Писатель-сатирик Эдуард Графов за несколько месяцев до роспуска Советского Союза описал случаи неблаговидного поведения советских граждан за рубежом. Подводя черту под перечнем «подвигов» соотечественников в поездках за границу, фельетонист упомянул и березу в перечне предметов гордости своих героев:
Мы ведь долго ездили за границу, чтобы там нами гордились. Им ведь больше нечем было гордиться. А тут я приезжаю – с передовыми надоями, со скоростными плавками, и горы у меня самые высокие, и реки у меня самые широкие, и березы у меня единственные на всей планете. И все смотрят на меня, конечно, с восхищением… И были мы в том искренне уверены.
Так вот, смею вас заверить, что это не так.
Я как раз мечтаю, чтобы за рубежом на нас перестали обращать внимание. Ну кто в Англии пялит глаза на португальца? Кто в Греции хвастается, что видел голландца? Вот и я хочу быть в их глазах просто путником из моей страны.
В общем, мне хочется, чтобы мы там поменьше на себя обращали их внимание. И уж во всяком случае теми способами, о которых я вам рассказал[844].
В те годы порой казалось, что привычное балансирование между самодовольством и неуверенностью в отношении к загранице может стать объектом критической саморефлексии и постепенно демонтироваться. Что российско-советские граждане смогут посмотреть на себя не глазами воображаемого иностранца, а выработать собственный, независимый и свободный от привычных стереотипов взгляд на свою жизнь, на время и место своего