– А зачем… – Я не знал, как сформулировать вопрос, но все-таки спросил. – Те тела, что я видел… зачем ты сохраняешь их?
– В каком смысле? – не поняла она.
– Они ведь повреждены, – сказал я. – Некоторые из них в агонии. Почему бы просто не убить их?
– Ты что, – с возмущением сказала она. – Жизнь человека священна, ее нельзя отнимать без самой крайней необходимости. Однажды, когда я была совсем маленькой, я убила человека… женщину. Мне казалось, что я избавлю ее от страданий, но Лорд очень сильно тогда на меня рассердился. Он сказал, что я не знала, что я натворила, что действовала, не думая, а это глупость, то есть более чем преступление. Он хотел дать этой женщине новые руки и ноги, но я преждевременно лишила ее жизни, полагая, что делаю доброе дело.
– Но ведь эти тела – не люди! – сказал я с удивлением. – Они были тобой, а сейчас фактически мертвы…
– Фактически они как раз живы, – возразила Нааме, поджав губу. – И я не стану лишать их этой жизни. Пока человек что-то чувствует, он жив, и не нам отбирать у него даже оставшиеся крохи жизни.
* * *
Стараясь забыть ужасы «коридора мертвецов», я проводил свободное время, общаясь с Нормой. Я рассказал ей, как ее воспринимают другие випочки.
– Мне это странно, – сказала она. – Но не могу исключить тот факт, что им больше известно обо мне, чем мне самой. Говорят, что со стороны виднее.
– А что ты сама чувствуешь? – спросил я.
– Я не умею чувствовать, – ответила Норма. – И даже не понимаю, как это. Размышляя, я сама пришла к выводу, что не являюсь искусственным интеллектом, хоть, наверно, могла бы пройти любой из существующих тестов.
– Почему? – спросил я.
– Потому, что, как мне кажется, для вас, людей, свое «я» – это центр вселенной. Для меня мое «я» – маленькая ее часть. У этого я есть роль и место. Но в целом я не чувствую себя индивидуальной, уникальной, как вы. Наверно, потому у меня и нет настоящих чувств.
– Но ты говорила, что тебе бывает неприятно, когда…
– Да, – сказала она. – Так оно и есть, неудовлетворенность невыполненной задачей и удовлетворение от успешного выполнения присутствуют. Но можно ли считать это настоящими чувствами?
– А привязанности? – осторожно спросил я. – Мне показалось, что ты…
И замолчал. Я чувствовал, что ступаю на зыбкую почву. С одной стороны, я вовсе не хотел, чтобы Норма привязывалась ко мне, ведь у меня есть Нааме. С другой – даже в теле «Таннина» я все еще воспринимал ее как… а как, кстати? Как женщину?
– Я не уверена, что привязанности не являются запрограммированными, – ответила она. – Существуют законы робототехники, мы им подчиняемся, только и всего. У меня нет никаких привязанностей, которые я могла бы объяснить по-другому.
– Например? – спросил я.
– Например, я легко отказалась от того тела, в котором мы встретились впервые, – сказала она. – В принципе это можно было бы объяснить тем, что у меня это тело вызывало отрицательные ассоциации, но…
Я прислушался. Станция едва заметно вздрогнула – правильно, это отправился вниз «Атлантис», который должен был забрать последнюю группу и Лорда.
– …но следующее тело, например, мне понравилось, я имею в виду корабль, – продолжала Норма. – И все-таки я легко сменила его на неуклюжего «Таннина».
– Почему? – спросил я, а затем добавил (наверно, только для того, чтобы не услышать ответа): – Видишь, ты говоришь «нравилось», а это чувство.
– Нет, – возразила она. – Это слово описывает то, что мне было удобно и комфортно с телом шаттла, только и всего. «Таннин» в этом плане не менее удобен, если довести его до ума. Поэтому мне было несложно заменить одно на другое. Вы спросили «почему»… Знаете, вот это, наверно, можно назвать привязанностью. Мне хочется быть рядом с вами. Логического обоснования этому нет, по крайней мере, я не могу его найти. Тем не менее я выбираю служить именно вам. Возможно, это действительно чувство?
Я промолчал. Я не знал, как вести себя с Нормой. Я не мог воспринимать ее как собственность, как свою вещь – для меня она была личностью. Разумной и способной чувствовать. Она подставилась под пули, чтобы меня защитить. Мне могут возразить, что это – ее прямая обязанность (второй закон робототехники!) и она не могла поступить по-другому. Мне могут сказать, что инстинкт самосохранения у андроидов оформлен не так, как у людей, – их тело можно отремонтировать или даже заменить.
Но я узнал, что наше человеческое тело тоже можно «отремонтировать», усовершенствовать и даже заменить. А еще я знал, что боль, которую она испытывает, – настоящая. И смерть для нее была не абстракцией. Когда я «чистил ее карму», я видел там страх смерти (третий закон робототехники!) и понимал, что ее самопожертвование – не просто функция.
Размышляя над этим, я пришел к определенному выводу.
* * *
– Скажи, тебе это действительно важно? – спросил я у Нааме, когда мы, обессиленные, лежали рядом на ее постели.
– То, чем мы занимаемся? – удивленно спросила она.
– Нет, – ответил я (а зря – потом я понял, что на этот вопрос мне тоже хотелось бы услышать ответ), – то, что я научусь перемещаться из тела в тело, как ты.
– Важно, – ответила она. – А почему, я не могу сказать.
Она промолчала и добавила:
– Бракиэль, ты знаешь, что у меня было много мужчин до тебя. Были те, которыми я была восхищена, как твоя Норма тобой. Перестань, милый, или ты думаешь, что я об этом не знаю? Я бы на твоем месте не держала ее в «Таннине», если хочешь, мы сделаем ей нормальное тело, от человеческого не отличишь…
Я отрицательно покачал головой.
– Как знаешь, – сказала она. – Жестокий маленький садист. Ты думаешь, Норма меня оскорбляет? Какие глупости…
– Ты хотела мне что-то сказать, – напомнил я отчасти потому, что поднятая ей тема была для меня неприятна – я думал, может, я и правда жесток, если держу Норму в теле этой стальной страхолюдины? Хотя она вроде никакого дискомфорта не испытывала при этом.
– Милый Бракиэль, мы растем и взрослеем, – сказала она. – Наши чувства меняются, и приходит момент, когда они наконец обретают итоговую форму. Когда мы окончательно понимаем себя, когда выясняем свои отношения со всем, что нас окружает.
Я не намного старше тебя, но… долго объяснять, просто поверь – я уже прошла эту точку, в которой для меня все со мной стало ясно. И прошла давно. Так вот, Бракиэль,