Она улыбалась… и еще одна Нааме, стоявшая позади нее с такими же пустыми глазами, тоже улыбалась. И третья, и четвертая, и пятая – весь ряд стоящих Нааме улыбался и смотрел пустыми глазами – не на меня, а на такой же ряд Барак… Бараков… Не знаю, как правильно. А позади ряда Нааме был такой же ряд задумчивых Лордов, а с противоположной стороны стояла шеренга Апистий. Их было здесь несколько десятков – каждого из наших Кураторов.
– Кажется, кто-то нашел комнату Синей Бороды. – Моей шеи легонько коснулась рука, и я рывком обернулся. Она была как две капли воды похожа на тех Нааме, что шеренгой стояли теперь за моей спиной. Но ее глаза были такими, как раньше – живыми. – Но она оказалась банальной гардеробной. Ты шокирован, Бракиэль?
Я отрицательно качнул головой:
– Почему я должен быть шокирован?
– А разве не должен? – спросила она. – Или ты думаешь, что это просто клоны?
– Мне кажется, это твои запасные тела, – сказал я.
– Ты проницателен. – Нааме умела быть разной, и я к этому уже привык. Сейчас она была отчужденной, холодной, язвительной и колкой.
Но это не мешало мне ее любить.
– Ты обнимал тело, – сказала она. – Ты проникал в него. И подсознательно считал, что овладеваешь мной. Но тело для меня – лишь одежда. Сегодня я здесь…
Внезапно Нааме застыла, ее глаза опустели, а голос раздался из-за спины:
– А теперь здесь.
Я обернулся и увидел, как шевельнулась одна из фигур Нааме. Шевельнулась – и замерла.
– Или здесь, – сказала одна из Апистий – я едва успел понять, какая именно.
– Или здесь. – Ближайший ко мне Барака схватил меня за плечи своей клешней и силой развернул к себе, чтобы я увидел, как стекленеют его глаза. Я едва высвободился из его захвата, развернулся…
– Или здесь, – сказал Лорд из ряда Лордов. И его глаза застыли, но через минуту ожили, как и глаза его соседей и всех остальных Лордов, Нааме, Апистий и Барак.
– Я – везде, – сказали все они буквально в один голос, – и нигде.
И вновь все фигуры замерли. Стало тихо как в гробу. Я обернулся к первой Нааме, но ее глаза были тоже неживыми.
– Где я? – донесся голос из дальнего конца помещения. И я не понял, кто именно говорит. Впрочем, это было не важно. Я был не в комбинезоне Проекта, а в простой рубахе и брюках, и это было очень кстати.
Я рванул рубаху за воротник, обрывая липучки, которыми она застегивалась, и обнажая грудь.
– Вот здесь. Я люблю тебя. Я люблю тебя, и мне плевать, что ты не хочешь это слышать. Я тоже много чего не хотел бы слышать, но должен слушать, и это правильно. Больше никаких игр, Нааме. Никаких условий. Я люблю тебя, нравится тебе это или нет.
– Любишь? – ожила та самая Нааме, что коснулась моей шеи. – Наверно, этого тебе мало, милый Бракиэль. Но ты еще не все видел. Идем.
Она схватила меня за руку и буквально силой потащила за собой – мимо Барак, мимо Апистий, к незаметной двери справа. За дверью был коридор. Стена, прилегающая к гардеробной, была зеркальной, а в дальней от нее было четыре двери. Нааме открыла первую из них, и мы вошли.
За дверью была крохотная комната, в комнате стоял стол, на котором лежало тело, накрытое белой тканью. На ткани были подозрительные коричневые пятна.
– Очень не хочется это делать, – сказала Нааме как будто даже и не мне, а себе самой. Перед ней возник прямоугольник виртуального планшета, она что-то пальцем поправила в его записях. – Очень, очень не хочется.
…И застыла соляным столбом, а тело на столе дернулось и издало хриплый, не совсем человеческий стон… и поднялось, сбрасывая с себя простыню.
Это была Нааме, но какая! Вместо правой руки – обрубок, на лице – огромный ожог, правая грудь разворочена, вместо нее – какие-то ошметки из плоти и застывшей крови…
Я бросился к ней:
– Подожди, я тебе помогу! Постой, я сейчас вызову медлаб…
Искореженное тело упало, обмякнув, простыня скользнула на пол, открывая то, что осталось от ног Нааме, и развороченный живот с внутренностями, лишь каким-то чудом не вывалившимися наружу. За моей спиной раздался короткий смешок:
– Медлаб здесь не поможет, милый Бракиэль. Чудо уже то, что это тело удалось довести до базы. Такую меня ты тоже любишь?
Я почувствовал, что у меня саднит веки – я не плакал с детства и вот заплакал. Но ответил, ни на минуту не сомневаясь:
– Да.
– Это ты еще остальных не видел, – сказала она. – Не боишься?
– Нет, – упрямо сказал я. Она улыбнулась – жестокой улыбкой, похожей на оскал:
– Ну что же, идем, бесстрашный.
Дальняя стена оказалась дверью, ведущей в такую же комнату. За ней была еще одна, еще, еще, еще…
И в каждой была Нааме. Полурастерзанная какими-то чудовищными когтями или клыками; покрытая непонятной белесой плесенью, с почти прозрачными ростками, вырывавшимися из ушей, рта, носа… покрытая рубцами химических ожогов так, что черты лица нельзя было разобрать и узнать можно было только фигуру, и то едва-едва; разорванная почти пополам; обожженная до состояния головешки (но живая и страшно кричащая от боли, когда ее оживили); обмороженная; покрытая язвами, струпьями и бубонами десятка болезней, как некогда праведный Иов или жертвы Януса; лишенная рук, ног, глаз, носа, ушей, груди…
И всякий раз она спрашивала меня, люблю ли я ее – такую, и я неизменно отвечал, что люблю. Да это и без слов понять можно было – всякий раз я бросался к ее очередному растерзанному воплощению, и пару раз ей пришлось от этого удерживать меня силой.
– Ты неисправим, – зло сказала она. – Бракиэль, ты ненормальный?
– Говорят, все влюбленные ненормальны, – ответил я. Мы стояли у тела, в котором едва можно было узнать Нааме, и я не плакал, кажется, у меня закончились слезы. Если она пережила все это… от понимания этого моя любовь становилась только сильнее. Больше такого не должно повториться. Не тогда, когда я с ней. – Я стану сильным, самым сильным. И никто никогда больше не сделает с тобой такого…
– Боже, да ты совсем ребенок! – воскликнула она. – Ну что же, тогда последняя я. Идем.
И она ввела меня в последнюю комнату, или, вернее, втолкнула, захлопнув дверь за спиной. В этой комнате ее очередное воплощение сидело на полу на пятках и смотрело на меня. Видимых