Холодная дрожь пробежала по телу Дианы, когда она взяла письмо в руки.
— Вот так? Все то время, что ты мог бы рассказать мне о своей сокровенной, темной тайне, а решил сделать это сейчас, в разгар бала. Всего лишь потому, что какие-то твои дальние родственники подняли шум?
— Да. Потому что другие тоже могут поднять «шум». Потому что слухи догнали меня в Лондоне быстрее, чем я предполагал. Потому что… Ты, кажется, по-настоящему заботишься о моих близких, и не просто как о клиентах. Я не до конца понимаю почему, но благодарен тебе за это. — Он не отрывал от нее взгляда, встревоженного, пронзительного и… беззащитного. — Ты поймешь, когда прочтешь письмо.
Может быть, нужно рассказать ему о разговоре с Рози?
Наверное, пока не стоит. Если можно сохранить секрет его сестры, она так и поступит. Потому что он и без того встревожен возникшими слухами. Не на поверхности, конечно. На поверхности у него всегда был вид бесстрашного героя. Но в глубине души он был по-настоящему встревожен. Диана могла с уверенностью сказать это. Как странно, что она научилась так точно угадывать его эмоции.
— Ты прочтешь? — нетерпеливо спросил он.
— Да, сейчас.
Когда она развернула письмо, Джеффри сказал:
— Постарайся не повредить его. Однажды оно может понадобиться мне, чтобы спасти собственную шкуру.
Это прозвучало зловеще. Сосредоточившись, она начала читать:
«Дорогой сын,
если ты читаешь это письмо, значит, мой план удался, и я перешел из этого мира в другой либо перейду очень скоро.
Я надеюсь избежать расследования, представив свою смерть случайной, чтобы у доктора не возникло повода вызывать коронера, который назначит следствие.
Если, паче чаяния, следствие все-таки начнется, ничего не говори об этом письме до тех пор, пока кого-нибудь не обвинят в моем убийстве. Пусть они сами придут к выводам о моей смерти. Если повезет, ее посчитают несчастным случаем».
Сердце Дианы пропустило удар, когда она поняла, что читает. Совсем не этого она ожидала. Передозировка? Да. Ошибка при приеме лекарства? Возможно. Но это… Ох, бедный Джеффри! Бедные миссис Брукхаус и Рози!
Она подняла на него глаза.
— Это… записка самоубийцы?
— К несчастью, да. — Джеффри судорожно сглотнул. — К тому времени, когда отец передал мне письмо с указанием не читать до его смерти, он уже принял целый пузырек лауданума, а может, и больше. Ему хотелось быть уверенным, что он прошел точку невозврата, когда никто, включая меня, не смог бы спасти ему жизнь, дав рвотное, чтобы очистить желудок.
Избегая ее взгляда, он продолжил:
— К тому же он уже послал за врачом. Это позволило ему поговорить со мной наедине и завершить свой план, а я был нужен ему только для того, чтобы он мог сам передать письмо в мои руки. Во-первых, так оно бы не потерялось в суматохе, вызванной его смертью. Кроме того, коронер не смог бы воспользоваться письмом, чтобы объявить его самоубийцей. И наконец, чтобы никому не вздумалось шантажировать меня им.
— Какая ирония!
— Да, — согласился он со слабой улыбкой. — Очевидно, отец не предусмотрел, что его родственники могут оказаться настолько мерзкими хищниками. В любом случае, читай дальше.
Что она и сделала.
«Если следствие все-таки назначат, солги коронеру и скажи, что я увеличивал дозу лауданума, чтобы избавиться от боли. Скажи, что мать ничего не знала о лаудануме, потому что так и есть на самом деле. Мне пришлось сказать аптекарю, что я принимаю его от желудочных колик. Это был единственный способ получить от него лекарство в достаточных количествах для моей цели. У нашего аптекаря должны сохраниться записи о многочисленных визитах, и он может подтвердить, что я просил его ничего не сообщать об этом твоей матушке.
Кстати, о твоей матушке и сестре — им тоже ничего не говори об этом письме. Пусть они оплакивают меня, полагая, что я умер от болезни желудка. Я сам расскажу врачу о своей ошибке с лекарством и попрошу его не обнародовать тот факт, что я употреблял лауданум, если только это не станет абсолютно необходимым. Твоя мать и так уже слишком много вины взваливает на себя. Я не хочу добавлять тяжести ее ноше.
Теперь мы подошли к главному вопросу, который наверняка крутится у тебя в голове. Почему я делаю это? Потому что и в самом деле мучаюсь от боли, хотя лауданум ее не облегчает. Я бесполезен для всех и только дожидаюсь того момента, когда смерть заберет меня. Я ощущал себя таким большую часть своей жизни, но лишь недавно подобные мысли начали посещать меня почти постоянно. За исключением тех моментов, когда я смотрю на своих детей, которые выросли такими прекрасными людьми. Да еще когда гляжу на свою жену. Мы с ней ссоримся, это правда, но все те ссоры превращаются в ничто, когда я обнимаю ее. Ей будет куда лучше, если меня не станет.
Так что мне остается покинуть этот мир в блаженном сне, который так редко выпадал на мою долю в жизни. Я надеюсь, что ты сможешь понять меня, а если нет, тогда, по крайней мере, не будешь осуждать слишком жестоко.
Ты был мне хорошим сыном, и я надеюсь, что останешься таким, выполнив мои пожелания. Но не жертвуй собственной жизнью, чтобы никто не узнал, что я лишил себя своей. Я знаю, ты, несмотря ни на что, примешь правильное решение. Оставляю твоих мать и сестру на твое заботливое попечение.
С любовью,
твой отец».
Только когда ее щеки стали мокрыми, она поняла, что плачет. Джеффри подал ей носовой платок. Сначала Диана, осторожно сложив письмо, вернула его, а потом вытерла глаза и нос.
— Бедный, бедный твой отец. Какою тоской нужно было терзаться, чтобы увидеть в этом свое единственное избавление.
— Теперь ты понимаешь, почему я так долго держал в секрете правду о смерти отца?
— Думаю, да. — Ей было трудно говорить из-за комка слез в горле. — Ты переживаешь, что, если самоубийство твоего отца откроется, его могут признать виновным в felo de se.
— Да. Не знаю, известно ли тебе, но это означает «самоубийство». Ты знаешь, что происходит с теми, кого суд признает виновным в самоубийстве?
Диана посмотрела на него долгим взглядом.
— На самом деле нет. То есть я знаю, что это чревато жутким скандалом, а тех, кого признали самоубийцами, вроде бы хоронят на перекрестке дорог, забив кол в сердце. Есть еще какие-то суеверные глупости, но…