Я достаю сигарету — последнюю из пачки.
Символично, что именно ею я поставлю в этой части моей жизни большую жирную точку.
Закуриваю без спешки, глубоко втягиваю дым и наслаждаюсь приятным вкусом дорогого табака. Так нельзя жить, если я хочу встретить старость крепким мужиком рядом со своей любимой женщиной.
— Чего ты хочешь? — В голосе Островского появляются визгливые истеричные нотки. — Что мне сделать?
— Может, поцеловать меня в зад?
Я просто шучу, но это хорошая шутка, раз рожа Островского становится красной, а обвислые морщинистые щеки трясутся, как у старого бульдога.
— Думаешь, я тебя не достану? — резко переключается на угрозы.
— Думаю, ты выйдешь отсюда через пару дней — у тебя хорошие адвокаты, они жопы порвут, чтобы отработать бабло, которое ты в них вваливаешь.
А вот тут мы подходим к самому интересному, потому что речь совсем не о том, чтобы провести в изоляторе эти чертовы дни. И даже не о том, что теперь его репутация уже достаточно испорчена, чтобы приличные конторы отозвали все совместные контракты и проекты. Это обычная практика в современном бизнесе — беречь свое реноме и не вести никаких дел с насильниками и домашними тиранами.
— Ты знаешь, что со мной будет, — свистящим шепотом говорит Островский. — ты же, блядь, знаешь!
Я снова затягиваюсь.
— Ты не против, если прощальную речь над твоей могилой я скажу сейчас? — Делаю вид, что меня очень интересует его ответ, а потом натягиваю на лицо свою любимую маску злой иронии. — Кстати, отлично выглядишь как для покойника.
Островский порывисто бросается на меня, чуть не падая на стол. Одна его рука наручником прикована к стальной скобе, но вторая вполне может дотянуться. Но он старый и немощный пидор, и я сделаю всего одно движение в ответ на его бессвязную возню — встаю, чтобы кулаком ввалить ему в башку. Укрыть сверху, в висок, чтобы башка впечатать в стол до ласкающего слух хруста.
Конечно же, нас подслушивают и за нами наблюдают. Через ту стену, которая выглядит как большое зеркало. Но я здесь уже провел «подготовительную работу» и когда поворачиваюсь к «стеклу», чтобы показать два пальцы, уверен, что охрана прибежит проверить как тут опальный олигарх, не раньше, чем через две минуты. А мне больше и не нужно.
Встаю.
Обхожу стол, и не даю Островскому очухаться, хоть он довольно забавно трясет головой.
От удара у него лопнула кожа на лбу, поэтому, когда прижимаю его башку к столешнице, тварь вынуждена хлебать собственную кровь.
Наклоняюсь к его уху — это моя вендетта, и слышать ее должен только он.
— Ты, шакал, знаешь, что с тобой сделают, когда выйдешь отсюда. Тебя же предупредили, что случаешься с теми, кто пытается увести чужое бабло? Рассказывали, как человека режут на ремни, пальцы отрезают по фаланге, долго, сука, долго. Чтобы насладился болью. Чтобы признался, куда вывел бабло.
Островский елозит щекой по стальной столешнице и сплевывает кровь, но я надавливаю сильнее, заставляя его скулить от боли, потому что костяшки моих пальцев продавливают его висок уже почти на сантиметр.
Я знаю, каково это — чувствовать, как в твоей голове пытаются сделать еще одно не физиологическое отверстие.
Со мной это делали по его приказу.
И у него на глазах.
— Я не знаю, где бабло, — хрипит Островский.
— Конечно, ты не знаешь, но, поверь, твои «товарищи по стирке» быстро найдут все счета, на которые раскидали очень жирную сумму, вместо положенных тебе скромных процентов. Хочешь скажу, что самое интересное? Все эти счета — твои. Оформлены на твое имя. Немного запутано, чтобы выглядело правдоподобно, но совершенно прозрачно.
— Рэйн, сука, не надо… — Он уже даже не пытается оторвать голову от стола.
— Я еще не закончил, Островский.
Он послушно закрывает рот.
— Прямо сейчас, — делаю вид, что смотрю на наручные часы, — эти деньги распределяются между несколькими благотворительными фондами. Тебе будет приятно узнать, что один из фондов занимается борьбой с домашним насилием. Но на твоем месте я бы не думал, что это тебе зачтется, потому что… Ну, во-первых, ты просто не доживешь до суда, а во-вторых — в фондах нет «умных и всевидящих», которые станут докапываться, откуда пришли деньги. Им вообще по херу, лишь бы была возможность нанимать адвокатов, чтобы прищучивать таких моральных уродов как ты.
— Они же меня убьют, Рэйн!
Он как будто только теперь понимает, куда вляпался.
— Нет, мудак, — отпускаю его башку и тушу сигарету в луже его крови на столе. — Ты уже давно сдох. Первые раз — когда поднял руку на мою мать. Второй — когда поднял руку на мою женщину. И в третий — когда моя маленькая дочь попросила защитить ее от тебя. Ты давно сдох и превратился в падаль.
Когда Островский все же отрывает голову от стола, у него помятый и затравленный вид.
С тиранами всегда так: они сильные только когда можно избить того, кто слабее, когда можно почесать кулаки об того, кто наверняка не даст сдачи. Но стоит встретить равного соперника — их яйца очень быстро стекают в штаны.
— Я все сделаю! — Орет он мне в спину, когда направляюсь к двери. — Рэйн! Все! Хочешь… отдам тебе все?
— Нет, не хочу.
По ту сторону комнаты для свиданий уже слышны шаги охраны, «спешащей» встрять между заключенным и избивающим его посетителем. Мне нужно подождать эту пару секунд, чтобы, наконец, навсегда перевернуть самую черную страницу моей жизни.
— Рэйн… Я… Я не хочу… — Он воет и выклянчивает жизнь как тряпка, как самый слабый шакал в стае. — Рэйн!
Когда дверь распахивается, миролюбиво поднимаю руки ладонями вверх.
И выхожу.
Справедливость не должна быть прощающей, белой и пушистой.
Она должна быть зеркальной, как отражение.
Глава 62: Рэйн
Через пару дней после того, как новость о том, что Островского отпустили под домашний арест, я беру Единорожку и мы идем гулять в парк аттракционов.
Анфиса заканчивает собирать вещи и как раз уехала переоформлять право собственности на ювелирный дом. И я впервые в жизни чувствую, что живу не зря. И не зря все эти годы напрягал мозг и зарабатывал деньги.
Потому что, даже если это звучит не как в сказке, но именно деньги и еще парочка отбитых приятелей помогли освободить моих женщин из клетки, в которой они сидели очень долго.
Так что…
— Упало, — грустно говорит Единорожка, глядя на вывалившийся из вафельного рожка белоснежный шарик мороженного. Поднимает на меня грустный виноватый взгляд, потому что за этим каким-то очень авторским мороженным мы выстояли длинную очередь и Алекса чуть не пищала от восторга, когда заполучила свой заветный рожок. — Извини. Я не хотела.
Я чуть крепче сжимаю ее ладошку, веду до ближайшей лавочки и усаживаю, чтобы самому сесть перед дочкой на корточки.
Дочка.
Чертова улыбка появляется каждый раз, когда я мысленно называю это мелкое хулиганистое, но очень смышлёное чудо — дочкой.
Александра смотрит очень внимательно, уверенно сжимая в руке уже пустой рожок.
— Единорожка, слушай.
Я забираю пустой стаканчик и выбрасываю его в урну. Достаю из кармана маленькую упаковку влажных салфеток и сам — хоть малышка может справиться сама — вытираю ей ладони. Просто хочу делать то, что делают нормальные отцы: быть опорой, защитой и поддержкой для девчонки, которая должна смотреть и видеть перед собой не тирана, а стену, за которой можно спрятаться от всех невзгод.
— Это просто мороженное. Мы купим еще. Одно или два, или три. — Я бы купил ей целый мороженный заводик, если попросит. — Купим столько, сколько тебе нужно, чтобы наесться и быть в хорошем настроении. Ничего страшного не случилось. Ты просто случайно уронила. Я в детстве чего только не ронял.
Алекса выслушивает, сосредоточенно сопит спрашивает:
— И ты не будесь меня лугать?
Мне стоит больших усилий не подать виду, как сильно я зверею от одной мысли, что все эти годы мой ребенок жил рядом с существом, которое настолько ненавидело весь мир, что умудрилось запугать даже маленького ребенка. Что Островский своими грязными лапами растоптал то, что бесценно — детскую веру в то, что отец должен защищать и оберегать.