– Зависть какая-то есть. Ведь кто-то, может быть, всегда находился на грани шага, но не делал его всю жизнь. А кто-то умеет поворачивать, кто-то умеет делать. Вот ты доказал, что ты умеешь поворачивать, то музыка, то книги, то Чечня, то ОМОН, то Донбасс. Опять же, ты раздаешь гуманитарную помощь, не постеснялся, не подумал, что тебя размазней назовут, который только кашу может возить. Для тебя важнее сострадание, о котором мы говорим, или мнение завистников, болтунов?
– Ну да, кто-то завидует, но какое-то внимание на это обращать никакого смысла не имеет, потому что ты сам внутренне знаешь, что прав. Не скажу, что какие-то галочки себе расставляешь, что вот это я смог, вот это смог, вот это смог, вот это смог. Такого счета не происходит. Тебе все-таки 41 год, ты уже взрослый человек, уже Христа распяли, Пушкина убили давно, уже нормальный возраст. Галочки не расставляешь себе. В целом, используют молодежные сленги, я не парюсь по этому поводу. Потому что я уже давно понял, что что бы ты ни сделал, тебе всегда будут говорить: а, гуманитаркой ты занимаешься, а, он там кашу размазывает, а, ты убийца, ты просто фашист, а, ты книжки пишешь, потому что ты не можешь в окопе сидеть, – на все варианты находятся десять идиотов, которые будут тебе немедленно писать какую-то дрянь. Поэтому за дураками не поспеешь. Они всегда на тебя будут нападать. Все, кого я считал друзьями, и кто был друзьями там все в порядке. А кто друзья? Много разнообразных ребят. Известные и неизвестные имена. Музыканты, писатели. Может, писатели даже меньше. Есть круг людей, которых я люблю и ценю. Они с уважением относятся.
– Слушай, вот у нас в Донецке плакат висит возле оперного театра. Там сначала висел Мотор в портрете, потом Гиви, как погибшие. Ты этого не боишься?
– Ну, была бы большая честь. Нет, не боюсь. Как бы это сказать без пафоса… Есть много других вещей, которых можно бояться. Смотреть на портреты и бояться, что вот тут мой портрет будет. Нет, не боюсь. Я думаю, что надо знать, что есть что-то больше нас, и Господь Бог присмотрит за всеми нами. Если ты косячишь, если ты что-то делаешь не так, то тебе необязательно здесь, а в любом другом месте башку снесут. Нет, не боюсь. Не боюсь.
– А что-то не так – это что?
– Нельзя предавать близких, детей, женщину, родину.
– Самого себя?
– Самого себя, да. Самые простейшие вещи. Нельзя идти на поводу у своей слабости, на поводу у бесовщины.
– Так есть солдаты Прилепина, сам Прилепин командир, но они не ропщут: почему у меня нет бронежилета, нет шлема нормального, ну что за дела? Вроде сформировали, элитная часть, все остальное, мы все без экипировки.
Так может быть… Условно. Потому что, может быть, кто-то так говорит, но любой человек, который находится в составе нашего подразделения, тем более человек, какое-то время послуживший, он имеет представление о том, как обстоят дела в соседних подразделениях. И он прекрасно знает, что в большинстве соседних подразделений ситуация гораздо хуже. Конечно же, многого недостает, конечно же, со многими вещами проблемы, но у нас они решаются, как правило, с серьезной быстротой. Но проблемы есть. Проблемы есть, неизбежно. Потому что, знаешь, есть четверо детей. И у них айфон сломался, портфель потеряли, носки порвались, в школу опоздали, насморк начался. Это заботы с тремя детьми, любые многодетные родители понимают, что эти заботы вообще никогда не кончаются. А тут двести человек, которые воюют и получают ранения, могут погибнуть, инвалиды, которым надо есть все время, жрать, которым надо все время из чего-то стрелять, надо что-то на себя напялить.
– А кто ответственный за это? ДНР часть функций выполняет, обеспечивает?
– Ну, конечно, часть функций выполняет, но я даже скрывать не стану, большинство подразделений, которые здесь функционируют, у всех на слуху условные «Спарта», «Сомали» и так далее Легионы, то, что называлось «Востоком», они все-таки функционируют давно. И они местные, и они, как правило, укоренились в местном пространстве и имеют какие-то возможности себя дополнительно обеспечивать. А мы появились в октябре прошлого года. И нам, конечно, вписаться в эту ситуацию гораздо сложнее. Конечно, у меня есть определенные ресурсы, но сложно, сложно, сложно. Но мы достаточно успешно конкурируем с нашими разнообразными соседями, потому что…
– Конкурируете? Набираете из соседних подразделений людей?
– Мы этого не практикуем. Нам глава сразу запретил, мы не берем людей из других подразделений. Я могу сейчас еще один батальон в течение недели создать из тех людей, которые в очереди стоят, чтобы к нам прийти.
– Из России тоже?
– Да, где-то порядка 60–80 заявок. Из них пока никого не взяли. Я с опаской отношусь, потому что я не хочу принять бойца, им заниматься, одеть-обуть, потом он говорит, мол, у меня конфликт с женой из-за того, что я здесь, я поехал обратно. А у меня время потрачено, я лучше возьму какого-то местного.
– А не размывают ли твою суть разные занятия – музыка, писательство?
– Если бы я ими занимался одновременно, может быть, они и размывали бы, потому что все это в себе одновременно не совместишь. Музыку здесь, конечно, слушают много. И сам я ее слушаю, и за два года последние я две песни написал. Здесь я просто на гитаре их наиграл, на диктофон напел и отправил ребятам в свой город, они сделали аранжировки, они их спели. Но это просто были какие-то минутные порывы. Две песни за два года, это мало. Книжек я не пишу. Я, правда, снялся в фильме летом прошлого года. У меня был отпуск на две недели, я съездил и сыграл главную роль в фильме. Ну, это был опыт такой, хороший фильм получился, его еще не показывали. Это скорее проверка человеческих возможностей, даже не своих