Мы достигаем рельсов, которые красивым изгибом уходили вдаль. Егор продолжает:
– Здесь на начальных этапах очень важен был личный героизм. Один человек мог поспособствовать как проигрышу боя, так и его существенным изменениям даже в невыгодных условиях. На первых этапах это роль личности. Причем личность не классическая, не какой-нибудь белый рыцарь на каком-нибудь сраном коне героическом. Это человек, который готов, даже не всегда понимая риски, он готов брать ответственность и нести эту ответственность, он потом в кусты не прыгает. И вот таких людей нашлось больше здесь, на Донбассе, а не с той стороны. Ну, и еще были особые факторы. Сейчас это артиллерия. Все-таки ударные, пробивающие, накрывающие удары, они действенны, и наиболее большие потери с обеих сторон – это артиллерийские потери. Теперь идет позиционная война, это не просто лобовые стычки. Здесь необходимо определенное терпение. Представьте себе: ополченец, еще кого-то потерявший, сдерживает себя, не моча их, а работает тактически. Это очень сложно для человека, у которого оружие в руках, он может стрелять.
Меня интересовало все то, что касалось добровольческого движения Донбасса.
Разговорить Вольгу на эту тему не имело труда, он этим живет.
– Егор, тут у тебя люди разные, я имею в виду бойцы. Если взять усредненный портрет, кто он, сначала работяга, потом ополченец, который отрешился от всего, решив воевать, а теперь вот после создания армии ДНР каждый здесь – профессиональный военный. Что с человеком происходит на территории Донбасса, если он решил взять в руки оружие?
– Люди пришли в ополчение в большей степени из-за возмущения. Для того, чтоб понять, что происходит. Я помню их в мае-июне 2015 года, это одни люди. Под Новый год это уже другие люди. Сейчас это люди абсолютно другого плана. А вот те, кто не смог пройти, перетерпеть эти три состояния, они пошли строить мирную жизнь, налаживать хозяйство и так далее. Изначально это у каждого был эмоциональный подъем. К зиме, на рубеже 2014–2015 года, добровольцы начали понимать, с чем они столкнулись, что все это противостояние конкретно изученному даже не врагу, а, наверное, какому-то такому тотальному, иррациональному злу, которое имело физические параметры, которое можно было пощупать и увидеть. Сейчас в третьем своем состоянии это люди, которые выбрали свою стезю. То есть ушла эмоция, ушло некое состояние озлобленности, ушла агрессия. Ну да, агрессия. Сейчас это люди, которые выбрали путь строительства профессиональной армии. Есть моменты переходные, не все еще завершилось, но за этот год, можно сказать, что ополчение прошло три стадии. Такие вот видимые и яркие.
– Про ополчение много что говорят, например, что в него набирают люмпенов, тех, кто не сумел найти себя в обычной жизни. Еще говорят, будто часть ополченцев сидят в специальной локации, в тылу, почему-то их не пускают вперед. А на передовой воюют совсем другие люди, которые даже лично не знают тех, кто сидит в казарме.
– Нет, это не так. По одной простой причине. Даже в регулярной армии всегда есть окопная правда, а есть штабная. И эти две правды никогда не сходятся до конца. Даже в армии, где все отработано, есть свой горизонт. То есть недостаток информации рождает избыток эмоций. А мы живем в XXI веке, у нас потеря смысла у многих произошла на переломе XX–XXI веков. Поэтому мужчина, потерявший какой-то большой глобальный смысл, он так или иначе превращается в разновидность сплетника. Безусловно, есть какие-то ситуации, когда люди получают специализацию, то есть они, допустим, планируют что-то на картах, играют в штабные игры и так далее. Человеку в окопах иногда трудно понять, чем они занимаются, возникают какие-то слухи о паркетных подразделениях и так далее. Я думаю, что каждому из этих паркетников проще и легче взять в руки автомат и пойти на передовую вместе с теми, кто сейчас здесь находится. Но они вынуждены брать следующую планку, потому что армия – это взаимодействие, это планирование, это разведка, это масса таких нюансов, которые не связаны с какой-то героикой, патетикой. Это тяжелая, кропотливая, очень нудная работа.
– Но есть же солдаты, которые боятся ехать на передовую.
– Ну, психофизика человека такова, что это нормально. У человека либо нет другого выбора, то есть мотивация поехать сюда значительно больше, чем страх. Ну, не боится только ненормальный человек.
– А в чем особенность армии ДНР, которая отличает ее от остальных армий непризнанных республик, которые потом кого-то признали, не признали?
– Если говорить пафосно, то у людей есть по-разному сформулированные ощущения, что они вернулись в историю. Любой маленький человек начинает делать историю, хотя последние 20–30, может, даже больше лет. Было полное ощущение отсутствия социальных лифтов и полное отсутствие процесса исторического и нашей повседневности. Здесь это все смешалось. Поэтому армия ДНР делает историю. Это если пафосно. Если чуть более проще, то… Ну, нынешнее человечество живет в таком фрагментарном сознании. Очень многим надо убедительно доказывать, что люди, которые сейчас сидят в Киеве, пришли к власти посредством переворота. Реально очень много людей и в России, и даже в Донецке, которым надо это подробно объяснять. Не говоря уж о населении Украины, которое сейчас находится под пятой Киева. Люди не помнят, в связи с чем начался этот конфликт. Армия ДНР это очень хорошо знает на потерях своих собственных, близких, родных, знакомых, на разбитой инфраструктуре, на противостоянии, на воспоминаниях, как начинали с ножами, травматическими пистолетами сопротивляться, останавливали бронетехнику своими телами.
Мы беседуем обо всем этом с Вольгой, прохаживаясь в касках и бронежилетах по территории депо, причем Егор указывает мне рукой, куда надо повернуть, объясняя