– А ты уверена, что небо бывает таким? А тебе не кажется, что лучше нарисовать, как у всех?
И ты живешь, будто всё время проходишь испытательный срок. Ты всегда на сцене, всегда под прицелом камер. И кажется, что невидимый продюсер в любую секунду может крикнуть: «Стоп! Не подходит!» И занавес опустится. Вместе с любовью, признанием и почвой под ногами. И всё исчезнет.
Постепенно я поняла: уважение – это не то, что кто-то тебе выдает. Не медаль. Не титул. Мы часто его ищем в чужих глазах, словах, кивках. Но на самом деле это то, что ты выстраиваешь с собой. В каждодневных выборах. В том, как относишься к себе, когда никто не смотрит.
Я долго ждала, что кто-то разрешит. Что кто-то «старший», с регалиями, «мужской» появится и скажет: «Теперь ты можешь говорить. Учить. Передавать». Мне казалось, что так устроен путь. Кто-то дает тебе имя, статус, силу. Кто-то ставит подпись в твоей световой биографии. Как будто где-то там, в небесной канцелярии, хранится особая книга разрешений с золотым обрезом, в кожаном переплете, пахнущая ладаном и полынью.
И я правда ждала. Пока не поняла: никто не придет. Никто не измерит глубину твоей тишины. Не взвесит на весах твои слезы, чтобы определить, достаточно ли их для мудрости. Никто не скажет: «Вот теперь ты готова». Никто не выдаст квоту на количество боли, которую нужно было пережить. Право быть собой не измеряется длиной четок или количеством поклонов.
Я перестала. Ждать, что кто-то скажет «Можно». Я посмотрела внутрь и сказала: «Дальше я сама. Я буду проводить ретриты». Так появилась моя светосила (без)разрешения. Не как протест. А как доверие себе. И это было как снять слишком тесные туфли после долгого дня. Потому что нельзя вечно сидеть в прихожей чужого дома. Нельзя шептать, когда хочется петь. Нельзя быть футляром от скрипки, забыв о музыке внутри.
И я решила: буду выпекать свой пирог. На своей кухне. По своему рецепту. В нем есть привкус одиночества, как вишневые косточки, которые иногда попадаются в варенье. Есть страх, как щепотка корицы, без которой всё кажется пресным. Но есть и тепло. И сладость. И дом.
И если ты читаешь это, возможно, ты тоже чего-то ждешь. Возможно, тебе тоже кажется, что надо быть еще чище, тише, лучше. Но может быть… ты уже? Ты уже живая. Ты уже слышишь. Ты уже в пути. А значит, тебе не нужно разрешение. Просто иди. В своем ритме. В своей форме. В своей силе. К себе домой.
* * *
пасмурно.
вы кому затеяли панихиду?
я смурная лишь так, для виду,
а вообще смирная,
иду с миром,
несу Мирру,
как волхвы смирну,
золото и ладан,
будь он не ладен.
Светосила падения
В 15 я переехала в город. К бабушке. Новая школа, новая жизнь – английская гимназия, одна из лучших. Только вот встретила она меня не как долгожданную ученицу, а как чужака. Холодно. Безучастно. Я была девочкой из леса, где даже деревья умели слушать. А тут острые углы: модная одежда, другие манеры, странные слова. Мой акцент резал слух. Я не подходила. Не вписывалась. Однажды после уроков я была так разбита, что шла куда-то, не разбирая дороги, пока не села на ступени. Не помню, что было до. Помню только, как по щекам текли слезы. Тихо. Без всхлипов. Без звуков. Просто выходили. Изнутри.
Иногда мир становится слишком большим, а ты слишком маленькой. И всё, что можно сделать, – это сесть и заплакать. И тут – женщина в черном. Присела рядом, тихая как сумерки.
– Что случилось, дитя? – ее голос был мягким, будто она знала, что спрашивать можно только полушепотом.
– Меня здесь никто… – захлебывалась я слезами, – никто не принимает.
– Бог всех принимает, – сказала она просто и подала руку.
И только тогда я заметила: всё это время я сидела у входа в церковь. Прямо на ступенях. Я еще не была крещеной. Даже не думала о Боге. Но тогда что-то открылось. Будто кто-то бережно расправил внутри меня смятый лист бумаги. И на нем снова можно было писать.
С того дня я начала искать. Не религию, нет. Но что-то, что выдержит. Что-то, что не бросит. В том же году друг подарил мне «Исповедь» Толстого. Там, среди исписанных страниц, мелькнуло имя. Сакиа-Муни. Его история прошила меня насквозь. Царевич, от которого скрыли все страдания, внезапно увидел старость, болезнь, смерть. И уже не смог жить как прежде. Он захотел понять, можно ли найти путь к свободе от страданий.
В свои 15 я уже знала вкус боли. До хруста внутри. Переломы, шрамы, ушибы. «Чернобылька» оставила свои отметины, холодовая аллергия затянула кожу в ледяной панцирь, а душа всё никак не могла найти свой дом. И тут читаю – представляешь? – про человека, который до 30 не знал, что такое боль. Тогда мне казалось это несправедливым. А теперь я понимаю: это был мой дар. Увидеть боль рано и рано задать вопрос «А что с ней делать?».
Я поняла только на своей первой випассане. Там не было слов. Не было отвлечений. Только я и всё то, чего я раньше старательно избегала. Нечего объяснять, некому показывать силу. Осталась только боль. Не какая-то особенная. Простая, тупая, застрявшая между позвонками. И учение Будды. О страдании. Не как проповедь, как знание. Неизбежность.
И я вспомнила ту старую «Исповедь». Сакиа-Муни. Имя, которое когда-то проскользнуло в книге. Тогда я не знала, что это Будда Шакьямуни. Всего-то разное написание. Но на випассане всё вернулось. И все кусочки мозаики встали на места – от той первой встречи с Сакиа-Муни на страницах Толстого до этого момента. Весь путь вдруг проявился, каждый шаг вел именно сюда. Всё стало ясно. Боль не мешала пути. Она им и была.
А потом пришел 2022-й. Без церемоний. Будто кто-то распахнул дверь и влетел ветер. Холодный, злой, без запаха. «КиноОдиссея» растворилась в цифровом небытие. Всё, что я строила, – годы смысла, усилий, проектов – рухнуло за пару дней. Беззвучно. Санкции. Разломы. Я стояла на краю себя, глядя в пустоту. Всё рушилось. Только