Прежде чем я успел заговорить, он сказал:
— Интересно, когда ты появишься.
Я перешёл на его правую сторону, почувствовал сильный аромат травки. Я ожидал, что он будет похож на бродягу, в ужасном состоянии.
Неправильно.
Он был сама красота и процветание: новое тяжёлое пальто, новые потрёпанные джинсы. Его волосы были подстрижены, и глаза сияли. Он предложил косяк.
— Нет, спасибо.
Это позабавило его, и он посмотрел на меня. Он играл с чётками, которые носил как браслет.
— Я вернулся в дом после того, как папа ушёл, и, знаешь что, я нашёл пачку денег. Поэтому я обыскал комнату Гейл и нашёл целый тайник. Они скрывали от меня, можешь себе представить? — сказал он.
Я подумал об этом, и постепенно до меня начало доходить — моё понимание смерти Гейл было неверным.
— Должно быть, тебя это бесило, — сказал я.
Он рассмеялся:
— Тейлор, они бесили меня всю мою жизнь.
Он использовал мою фамилию намеренно, давая понять, что правила изменились.
Ещё как.
Он швырнул окурок косяка в воду. Раздалось лёгкое шипение, как конец самой печальной, самой бесполезной молитвы — той, которую произносишь за себя.
— Они получили страховые деньги мамы, никогда не сказали мне, и я, тупой мудак, думал, что у нас кончились деньги. У нас кончилось время. По крайней мере, у них, — сказал он.
— Значит, ты был в доме, и Гейл вернулась? — спросил я.
Он потянулся, как будто это было слегка скучновато, и сказал:
— Да, я сказал ей, что наш папа готов и что это она убила его. Она взбесилась, а затем — самая странная вещь из всех грёбаных странных событий в этой безумной поездке — она ушла в себя.
Я не был уверен, что он имеет в виду, поэтому переспросил:
— Ушла в себя?
Он посмотрел на меня, спросил:
— Ты глухой? — Затем рассмеялся: — Ой, виноват, слуховой аппарат. Да, она вернулась к тому состоянию, в котором была сразу после смерти мамы — овощ. Ушла туда, где была раньше, и я решил, что на этот раз она не вернётся. Билет в один конец, понимаешь?
Я мог это видеть. Два доминирующих человека в его жизни исчезли, и вместо того чтобы развалиться, он перенял их личности.
— Что ты с ней сделал? — спросил я.
Он замолчал на мгновение, как будто раздумывал, рассказывать ли мне, а затем сказал:
— Я помог ей поплавать.
А затем — самый страшный звук — он хихикнул. Я сказал себе, что это из-за дурмана, надеялся на это.
Он добавил:
— Но в том-то и дело, слушай — она забыла, что не умеет плавать. И знаешь, сумасшедшая сука, она всё спрашивала, вижу ли я огонь. Я их погасил для неё.
Я подумал о Глоке, спокойно и бесполезно лежащем в верхнем ящике моего стола.
— Итак, Джек, что думаешь? Ты позволишь этому соскользнуть? Ты можешь уйти, мы забудем, что у нас был этот разговор, — сказал он.
Он буквально оценивал меня, и, увы, я знал, что он видит: опустившегося мужчину средних лет с хромотой и слуховым аппаратом. Если я скажу, что не могу этого оставить, насколько ему будет трудно… разобраться… со мной? Он был сильным, молодым и терять было нечего. Он утопил родную сестру, распял молодого человека, сжёг беззащитную девушку в её машине. Станет ли он переживать из-за меня?
— Если — и это большое «если» — я уйду, какие у тебя планы? — спросил я.
Он удивился, и к моему ужасу я узнал выражение в его глазах. Оно было похоже на Гейл, и на одно жуткое мгновение я задался вопросом, может ли зло передаваться таким образом. Он подошёл ко мне совсем близко. Мне показалось, или его плечи стали шире? Что случилось с тем безобидным парнем, похожим на Курта Кобейна, которого я встретил в кофейне?
Полуулыбка изогнула его губы, и он сказал:
— Хм, хороший вопрос, Джек-о. Знаешь, думаю, мне здесь нравится, но что мне не понравится, так это мысль о тебе, бредущем вокруг, возможно, испытывающем внезапный прилив — как у вас, католиков, это называется? — совести.
И он нанёс удар правым кулаком, сбив меня с ног на спину. Он обошёл меня, остановившись у моей головы. Я заметил, что на нём были ботинки Doc Marten, хорошо потёртые, и надеялся, что они не с металлическими носками. Моя челюсть болела, как у сына суки, и я понял, что он собирается меня убить, но не спешит. Он открыл величайший, самый мощный афродизиак на планете — власть. Я попытался отодвинуться, и он пнул меня по затылку.
Сильно.
Я увидел звёзды. Не рассыпчатые, а те, которые говорят, что ты в глубоком дерьме и лучше не станет.
— Больно было, Джек? — спросил он, как будто ему действительно было не всё равно.
Затем два быстрых пинка в бок и грудь, я почувствовал, как что-то поддаётся — возможно, ребро. Дыхание перехватило.
— Мне часто было интересно, каково это — выбивать душу из человека, — сказал он, всё ещё тем же приятным разговорным тоном. — Всю свою жизнь я был тем, кого пинали, и знаешь что? Знаешь что, Джек-о? Это довольно клёво, как говорят американцы.
И это встряхнуло меня. Америка… моя новая жизнь, анализы Ридж, не быть рядом с ней — всё из-за этого — щенка?
Я простонал:
— Шон, одно дело.
Он замешкался, и я понизил голос, так что ему пришлось наклониться. Он всё ещё не слышал меня и наклонился совсем низко. Его лицо было напротив моего, я чувствовал чеснок на его дыхании. Я вцепился зубами в его нос, впился со всей яростью, которую я когда-либо знал, и, клянусь Христом, я прокусил его насквозь.
Он отшатнулся, кровь хлестала по его лицу, он кричал:
— Какого хрена ты сделал? Ты укусил меня?
Мне удалось подняться на одно колено, я увидел кусок коряги, надеясь, что вода её не размягчила.
Не размягчила.
И я обрушил её на его череп, приговаривая:
— Не называй меня Джек-о.
Ещё несколько ударов чистой, неприкрытой ярости, и его лицо и голова превратились в месиво.
Я пробормотал:
— Мы не хотим тебя в нашем городе, у нас и так достаточно мусора. Как ты думаешь, мы собираемся выиграть конкурс на самый ухоженный город?
Я сошёл с ума? Могу только надеяться.
Я собрал камни, много очень тяжёлых, засунул их в карманы его нового шикарного пальто и потащил его к воде. Затем, к моему ужасу, он застонал, и я не уверен, но мне показалось, что он произнёс:
— Пожалуйста, папа, не надо.
Потребовалось время, но в конце концов он перестал сопротивляться. Я затащил его далеко, насколько мог, не уходя под воду сам. Было