И что ещё более трагично, это самодостаточное сообщество прекратило своё существование в 1934 году, когда их дома были снесены, чтобы построить так называемое более санитарное жильё. Тогда они не использовали термин «прогресс», но это был тот же дух перемен и уничтожения, который сегодня бесчинствует.
Но дух, сама воля людей из Кладдага, всё ещё существует, передаётся через все эти годы, и даже в космополитическом городе жители Кладдага — это своя особая порода.
Я люблю это место.
Когда-то кормление лебедей было настоящим подъёмом, и не только для них. Это было частью голуэйского договора. И ты смотрел вверх, видел Ниммо-Пир, и океан манил тебя, звал к жизни, которая казалась полной обещаний. На горизонте Аранские острова и образ жизни, не требующий спешки. Но это больше не было для меня зоной комфорта. Слишком много сцен насилия и потерь было связано с этим районом.
Я быстро прошёл по нему. Парень, сидящий на краю воды, попеременно кормил лебедей и борзую. Собака была в плохом состоянии, худее тинкера.
Я сказал:
— Как дела?
Не глядя на меня, он спросил:
— Хочешь купить борзую?
— Эм, не сейчас.
Он пожал плечами, будто это моя потеря, добавил:
— Это животное — победитель.
Ага.
Я не хотел задерживаться, но с некоторой ерундой просто нужно разобраться, иначе ты начинаешь верить, что хаос действительно правит. Я спросил:
— Почему бы тебе самому не выставить его на гонки?
Он рассмеялся смехом, пропитанным горечью и сожалением:
— Моя благоверная, она ненавидит собак.
Может быть, она и есть та, кто крадёт собак в Ньюкасле. Он добавил:
— Но я ненавижу её, так что это, типа, уравновешивается, понимаешь?
Импульсивно я спросил:
— С ходу, не знаешь ли ты, зачем кому-то понадобилось воровать собак из разных домов?
Я подумал, что он не услышал меня или ему всё равно, поэтому я пошёл дальше, но затем он крикнул:
— Чтобы съесть их.
Осмелюсь сказать, пища для размышлений?
Я стоял перед домом, пытаясь собраться с мыслями. Здание было одним из террасных, маленькое, обветшалое, с оттенком бедности. Я узнал его, потому что вырос в точно таком же. Маленький сад был ухожен, несколько кустов роз вызывающе смотрели в лицо всему, что Северная Атлантика могла на них обрушить. Я сунул в рот мятную конфету. Хочешь, чтобы мир знал, что ты пил — съешь одну. Это типа: Здравствуйте, я маскирую запах алкоголя. Несмотря на то, что я не пил, старые привычки умирают тяжело. Спросите Шинн Фейн.
Я постучал один раз, затем для верности взял ещё одну мятную конфету.
Мужчина под шестьдесят с небольшим открыл дверь. Он был маленького роста, с белыми волосами и видом поражения, чёрные круги под глазами.
— Мистер Уиллис?
Он уставился на меня.
— Да.
Я уже собрался начать, когда он сказал:
— Я знаю вас.
Я ждал, задаваясь вопросом, не захлопнет ли он дверь, но он слегка улыбнулся, его рот скривился, будто забыл, как это делается.
— Вы тот человек, который спас лебедей.
А затем, прежде чем я успел ответить, он сказал:
— Пожалуйста, входите.
Он провёл меня в тёмный коридор, затем тихо закрыл дверь.
— Сюда, пожалуйста.
Безупречная гостиная, с танцовщицей фламенко на телевизоре — свидетельство более счастливых времён, возможно. Сервант со стеклянной дверцей, в котором хранились трофеи, фотографии и ряд Reader's Digests.
Он жестом предложил мне сесть и сказал:
— Я сейчас позову жену. Хотите кофе, чай или, может быть, что-то покрепче?
Я отказался, хотя и не без труда. Я заметил серебряную рамку для фотографий, центральный предмет на серванте, и подошёл ближе. На ней были три человека: двое молодых людей и девушка. Убитого я узнал, девушка была его сестрой Марией, но третий? Строка Т.С. Элиота крутилась в моей голове… что-то о третьем, идущем рядом с тобой. У него были рыжие волосы, но его сходство с двумя другими было заметным, он должен был быть братом. Я пробормотал:
— Есть ещё один брат?
Как Ридж упустила его? Мне нужно будет проверить его.
Тишина в доме была тревожной. Вернулся отец с женщиной, которая выглядела ещё более побеждённой, чем он. Её тело сжалось в себе.
Она протянула руку и сказала:
— Рада познакомиться.
Господи.
Я пробормотал какую-то банальность о их потере, и она кивнула. Я мельком увидел её глаза и пожалел, что не сделал этого. Если есть ступень за пределом агонии, за пределом мучений, она была там. Мы стояли, неловкое трио, никто не знал, что делать.
Поэтому я попытался:
— Ненавижу вторгаться, но я выясняю обстоятельства… Джона…
И, хоть убей, я не мог подобрать подходящего слова — смерть, гибель, убийство — всё слишком жестоко.
Вместо того чтобы спросить меня, на каком основании я этим занимаюсь, она сказала:
— Мы очень благодарны.
От отчаяния я спросил, можно ли мне увидеть его комнату, и отец провёл меня в маленькую заднюю комнату.
— Мы ничего не трогали.
Комната молодого человека: незастеленная кровать, книжный шкаф с автомобильными журналами, CD-плеер и стойка с музыкой. Я постоял там и задался вопросом, какого чёрта я делаю.
Через пять минут я вернулся к паре и спросил:
— Каким был Джон?
Меня накрыл поток любви и нежности. Он был обычным парнем — играл в футбол, работал в гараже, у него было много друзей.
Открылась входная дверь, и вошла девушка. Я сразу понял, что это их дочь, по фотографии на серванте. Трудно обмануть профессионального следователя.
Мать сказала:
— Мы оставим вас с Марией. Она и Джон были очень близки.
После того как они вышли, она уставилась на меня и спросила:
— Какое тебе до этого дело? Ты знал Джона?
Я сказал, что нет, но поскольку Гарда не добиваются прогресса, я хотел посмотреть, смогу ли я помочь.
Она переварила это, спросила:
— Тебе платят?
— Нет, но…
Она не злилась, просто была в замешательстве.
— Так ты просто хороший парень, который ходит и помогает, исправляет ошибки, так, что ли?
Прежде чем я успел ответить, она сказала:
— Ты полон дерьма.
Я почувствовал себя на более твёрдой почве. Агрессия мне подходит больше всего, без всей этой вежливой ходьбы на цыпочках, поэтому я сказал:
— Я бы подумал, ты будешь рада любой доступной помощи.
Она изучала меня минуту, не слишком довольная тем, что видела, затем сказала:
— Кому, блядь, какое дело, что ты там думаешь? Джон не вернётся. Сделаешь мне одолжение?
— Конечно, если смогу.
— Оставь нас в покое. Можешь? Иди играть в Супермена с кем-то, кому не всё равно.
Затем она проводила меня до двери, её язык тела говорил: Ты ушёл.
Когда она смотрела, как я начинаю уходить, она сказала:
— И ещё, мистер Тейлор, мятные конфеты не работают.
Я знал это, правда?
Вернувшись в квартиру, я поставил Тома Рассела Road to Bayamon. Там есть горько-сладкая песня «William Faulkner In Hollywood». Заставила меня тосковать по лучшей жизни,