Дож нетерпелив, как каждый завоеватель.
Дож тоже одержим мечтой завоеваний, но нет войска. И негде взять. Но есть купцы. Завоевать мир через купцов. Вместо оружия – дукат.
Четвертая глава
Лес (Москва)
Пушок выполняет разведывательные задания Тимура в Москве. (Развить эту линию.)
Тютчев. У нас, государь, из Тимурова вести всегда верные.
Василий. Всегда ли?
– А то как же!
– А чем их выверяете?
– Числом доносчиков. Ведь мы как делаем? В Орде довольно наших людей. У каждого есть из ордынцев дружка – то купцы, а то попросту бродяги, проходимцы. Не токмо этим, а и купцам лестно за верную весть получить барыш: кому пощедрей, а иным побережливей мы серебром платим. Они, погостевав у Тимура, наглядевшись, каждую всячину запоминают. Ведь за тую всячину им – серебро из наших рук. Наберутся вести, их одну с другой сличат. Те, что из разных уст услышаны, – им веры больше: люди-то разные, а весть одна. А мы тут получим слово, с другими словами сличим. Выходит чистый ситник – через два сита просеян. Иной раз много серебра уйдет в поганые руки, да не тужу: за нехристями нужен глаз да глаз. Они, случаем, один на другого кидаются, а как на нас идти, враз могут снюхаться да соединиться. Ведь это, государь, когда на защиту встают, поднимают честное знамя, а на разбой кидаются без знамени – хватило б силы. Вот мы их и стережемся.
– И своих туда заслать бы.
– О том помню. Я уж послал за братом, о коем у нас речь была. Игумен из Троицы не хотел было отпускать: «Как, мол, инока на княжую службу отдать». А я ему напомнил про Пересвета с Ослябей. Преподобный, мол, Сергий как на молитву послал их на битву. Игумен смолк. Жду брата. Тут его подготовлю к подвигу.
– Ну, помоги тебе Христос!
– Клирос, – говорит Василий Дмитриевич.
– Крылус, – говорит его боярин. И оба правы: ведь это и были крылья алтаря, где на каждом пел хор, перекликаясь либо дополняя друг друга, как два крыла в полете.
А у клира на клиросе крылья, казалось, вскинулись и понесли их песню в небесную синь.
Елизарию, в числе прочего, важный наказ: разведать, нет ли русских пленников в той стороне, сидеть там, сколько лет придется, и присматриваться и весть подавать, коли будут поступать туда русские полонянники, счет им весть и на примету брать, по коим местам они находятся. «Не честь и не слава нам будет от потомства нашего, ежели о братьях наших радеть перестанем, ежели бившихся за волю нашу из неволи не вызволим!» «Не будет ли кого, кто по дому истосковался до немощи, – такого отпусти, пускай придет к нам».
Как видно, автор намеренно сводит Пушка с Елизарием – двух проведчиков. Один – от завоевателя Тимура, другой – от князя Василия, пекущегося об обороне в случае войны, о торговле в условиях мира и даже об установлении культурных связей. Вот важная деталь к пониманию роли Елизария:
Елизарий грамотен, хорошо образован по тем временам, он – живописец. Елизарий может быть проведчиком еще духовного, культурного состояния в Самарканде.
Все остальные заметки подобны отрывкам из разговора разных людей. Может быть, во время этой беседы в «лазоревом» домике познакомились Пушок и Елизарий.
Москва. Пушок в Москве.
Поднялся домик, светел, как утренька, весь заревой, лазоревой, сияет да радует, когда к нему идешь, а войдешь – не сидится, все ходится, все ходится по всей горнице, от окошка к окошку. Слева в окно видится небо на полдень, справа на вечер. Слева под лазурью небесной сады цветут, справа – сквозь темную зелень вечерняя заря заревеет.
Пушок в Москве рассказывает предание о Арарате. О Ное.
(См. «Повесть о Шушани и Ашоте». Собр. соч. в 6-ти томах, том I, стр. 315.)
Пичужка – от первоначального птичужка (мелкая птица).
– Всякая птичужка Бога славит!
– Это как?
– Да попросту – тем, что живет и жизни радуется.
– Не хитро славословие!
– А пустословия Бог не приемлет; ему от сердца надобно, а не от сует людских.
Запил с тоски —
Упал с доски,
Разбился на куски,
Эх!..
Напился не так,
Наелся не так,
Свалился в овраг,
Не вылезу никак!
(Пушок в Москве.)
Боярин приезжал из подмосковной вотчины в Москву в нагольном полушубке, натянув поверх домотканый или суконный зипун, а в Москве, прежде чем въезжать в Кремль, заезжал в монастырь, где в монашестве жил его брат, и там переодевался в шубу или ферязь, хранившиеся у брата в келье в сундуке.
Это – мотивировка для разговора о событиях с точки зрения светской и церковной.
О семидесяти новгородцах, которым Василий Дмитриевич приказал отрубить руку за покушение на московского боярина. При этом в Москве присутствует Пушок.
В те годы в Москве котов, даже если кот бывал важен и спесив, не называли Васькой, ибо Василием звали великого князя, и князь, прознав через угодливых людей про тезку-кота, мог обидеться, а потому сего кота звали Саврасом.
День-деньской конюшил на княжом дворе в денниках, холил коняшек великого государя Московского.
Деревянная церковь, потемнелая от копоти внутри, увешенная потемнелыми иконами. (Кое-где – проблеск серебра риз, но очень редко.) На попах домотканые, крашенные луковой кожурой бронзово-коричневые холщовые ризы.
В красных рядах торговцы нахваливали холсты, всякую крашенину, пестрядь, набойку с замысловатыми цветами или птицами. Сам базарный староста, любитель ученых бесед, повел Пушка по рядам, тешась беседой со свежим человеком, не тая и выгод от общения с иноземным гостем.
Пахло хвойной смолой от густо застилавших грязь еловых веток, пахло кожами и хлебом, кислыми щами и тухловатым духом от щей с бараниной, лежалой снедью, рубцами, затуманенными паром, печеной печенкой, похлебкой из голья, вареным осердьем и всем тем, что тешило утробу, когда находился грош, чтоб ее потешить.
Тут толклись, дуря и похабничая, всякие голи и мара, теша себя тем, что кто-то заметит их, забавится ими. Чучело на чучеле, как по отбору, сбредались они сюда, только и видя весь свет своей жизни на этой