Он не смотрел на меня. Он подошел… и прошел мимо.
ХРЯСЬ! Я вздрогнула. Он был в трех метрах от меня. Он рубил. Он с маниакальным гневом рубил сухие нижние ветви соседней сосны. ХРЯСЬ! ХРЯСЬ! Он был не просто зол. Он был в ярости. Он рубил ветки, как будто это были не ветки, а враг. Он швырнул охапку в центр поляны. И вернулся. ХРЯСЬ!
Он работал так пять минут. Он метался по поляне, как одержимый, собирая сушняк, срубая ветки, швыряя их в одну бесформенную кучу. Я молча смотрела. Истерика прошла. Ее сменил парализующий ступор. Это был не пикник. Это был… ритуал.
Он закончил. Он стоял перед кучей хвороста, весь в поту, грязи и крови. Он достал из кармана зажигалку. Огонь. Он разжег костер.
Сначала пламя было слабым, оно лизало сырую хвою. Марк опустился на колени и начал дуть. Потом он бросился за новой охапкой веток. Он делал костер все больше. И больше. Он швырял туда ветки, которые были толщиной с мою руку.
Марк отошел от огня, его лицо было багровым от жара. Он подошел ко мне. Я вжалась в дерево. Он остановился в метре от меня.
— Смотри, — прорычал он.
Я зажмурилась.
— Я СКАЗАЛ, СМОТРИ!
Он схватил меня за подбородок. Его пальцы были жесткими, они впились в мою челюсть, заставив меня повернуть голову. Он заставил меня смотреть.
— Смотри на огонь, Вероника! — его голос был сорван. — Не смей отворачиваться!
Я пыталась вырвать подбородок, но он держал.
— СМОТРИ!
Я смотрела. Огонь был живым. Он был невыносимо ярким. Он пожирал ветки. Он ревел, заглушая все остальные звуки. Я смотрела на этот огромный, яростный, бессмысленный костер. А Марк стоял рядом, тяжело дыша, и тоже смотрел в огонь.
Пламя взревело. Оно взметнулось вверх, на три, на четыре метра. Стало невыносимо жарко. Искры летели, как рой огненных ос.
Глава 63
Пламя
Я смотрела. У меня не было выбора. Пальцы Марка были стальными тисками, впившимися в мою челюсть. Он держал мою голову, пригвоздив мой взгляд к огню.
— СМОТРИ! — его голос срывался, это был почти вой, он пытался перекричать рев огня. — СМОТРИ, ВЕРОНИКА!
Жар был невыносим. Он обжигал лицо, испарял слезы, не давая им потечь. Воздух был раскаленным, он пах смолой, гарью и им — его потом, его яростью. Веревки впивались в запястья, я чувствовала липкую кровь.
Пламя было живым. Оно было яростно-белым в центре и багровым по краям. Оно ревело, завывало, пожирая ветки с опасным треском.
Я смотрела. И реальность начала… ломаться. Рев огня. Он был слишком громким. Он заполнил собой все, вытеснив лес, вытеснив Марка, вытеснив боль в запястьях. Он стал единственным, что есть в мире. Он стал… ритмом.
Не как метроном. Не Тук… Тук… Это был глубокий, утробный, низкий пульс. Удар. Удар. Удар. Как гигантское сердце, бьющееся в центре поляны.
Пламя перестало быть пламенем. Оно стало… светом. Ярким, белым, невыносимым, пульсирующим светом. Он заполнил все мое зрение.
Я перестала видеть сосны. Я перестала видеть поляну. Я видела только этот пульсирующий свет. А на фоне него, слишком близко — темная, неразборчивая тень. Его лицо. Он держал меня. Он заставлял меня.
Он злился. Он работал. Он что-то делал со мной.
Этот жар. Этот ритм. Этот свет. Он использовал огонь, как я использовала диктофон. Он использовал рев, как я использовала метроном. Это был… ритуал. Это был сеанс.
Он не просто заманил меня в лес. Он — мой ментор. Он знал, как это работает. Он знал мои триггеры. И он проводил… Что? Финальное погружение?
Я смотрела в пульсирующий белый свет, и что-то в моей голове… что-то, что было заперто очень давно… Сдвинулось.
А воспоминания, которые я считала ложью… Часы. Полоска на его запястье. Часы у меня в комоде. Это была нестыковка. Парадокс.
Мой мозг, зажатый между его пальцами и ревущим огнем, отчаянно пытался найти смысл. Часы. Ментор. Марк. Ложь. Правда.
Огонь сжег этот парадокс. Он сжег туман. Он сжег ложь, которую я сама себе говорила.
И внезапно… я вспомнила.
Глава 64
Договор
Огонь. Он ревет, пульсирует, бьет в глаза белым, невыносимым светом. Но это больше не костер…
…Это солнце. Оно бьет сквозь панорамные окна его квартиры. Не той, где я живу сейчас. Его. Той, что была нашим домом. Я сижу на его диване, поджав под себя ноги. На мне его рубашка. В воздухе пахнет кофе и им. Он сидит напротив, в своем глубоком кожаном кресле. Он смеется.
Его лицо. Оно не пустое. Оно не размытое. Оно — лицо Марка. Но это не «Марк». Это… Я не знаю его имени. Он просто мой.
Я смотрю на него, и мое сердце… оно не боится. Оно любит. Я люблю его так, что это больно. Он мой наставник. Мой ментор. Мой профессор. И мой любовник.
— Ты гений, — говорю я ему. Я держу в руках распечатку. Свою. «Подвал. Глава 23».
— Ты предвзята, — улыбается он. Он тянется ко мне, но я отстраняюсь, — я лишь слегка отредактировал описания.
— Нет, я серьезно. Это хорошо. Но это… — я стучу пальцем по листу, — … это ложь.
— Это называется «литература», Вероника.
Я встаю. Я начинаю ходить по комнате. Я полна энергии, я — огонь.
— Нет. Это не то. Я описываю страх. Но я не проживаю его по-настоящему. Читатель почувствует фальшь. Мне нужен… мне нужен первоисточник.
Он хмурится. Он уже знает, к чему я веду.
— Мы это обсуждали.
— Обсуждали, — я останавливаюсь перед ним. — И ты сказал, что это возможно. Ты лучший. Ты знаешь, как работает мозг. Ты знаешь, как обойти защиты. Я хочу, чтобы ты помог мне.
Он встает. Его улыбка исчезла. Он — профессор.
— Нет, — говорит он. Холодно.
— Но ты можешь! — настаиваю я.
— «Могу» и «сделаю» — разные вещи. Вероника, ты не понимаешь, о чем ты просишь. Это не исследование. Это контролируемое самоубийство. Ты просишь меня взять твой разум, твою личность… и намеренно, хирургически сломать ее.
Я не слушаю.
— Я хочу написать самую реалистичную книгу в мире. Я хочу дать им этот страх. Я хочу, чтобы они чувствовали, как капает вода, как пахнет гнилью. Я не могу это придумать. Я должна это взять.
— Откуда⁈ — он повышает голос. — Из своего подсознания? Вероника, ты не понимаешь, о чем просишь. Ты просишь о контролируемом психозе. Ты