— Выходи, — мягко сказал Марк.
Я не могла пошевелиться.
— Вероника?
Он обошел машину и открыл дверь с моей стороны. Петли скрипнули — тихо, устало. Холодный воздух ударил мне в лицо. Он пах… Он пах не тиной, а сосной, оголенной древесиной, ночной влагой.
Я вылезла из машины. Ноги подогнулись, земля под ботинками пружинила, хрустела инеем. Я запрокинула голову. Звезд не было видно. Только черные кроны, сплетенные в непроницаемый купол.
— Нравится? — улыбнулся Марк, доставая сумки.
Я не ответила.
Дом оказался небольшим, деревянным, темным. Из трубы не шел дым. На ступенях — следы, отпечатанные в сыром насте. Мы поднялись на скрипучее крыльцо, Марк отпер дверь и щелкнул выключателем.
Внутри было… уютно. И от этого уюта мне стало еще хуже.
Комната была заставлена тяжелой мебелью. Книжные полки до самого потолка, уставленные ровными рядами томов в кожаных переплетах. На полу лежал толстый ворсистый ковер, приглушающий шаги. У стены — массивный дубовый буфет с тускло поблескивающей латунной фурнитурой. И напротив кресел, у камина, стоял низкий журнальный столик, с абсолютно пустой столешницей. Пыли тоже не было. Все здесь говорило о стабильности, о порядке, о хозяине.
Воздух — теплый, сухой, пахнущий старым деревом, книгами и пеплом, словно вдыхал в это место жизнь. Тяжелые деревянные балки под потолком блестели от многолетнего лака. Огромный каменный камин замер в ожидании первой искры. Потертые кожаные кресла с мягкими вмятинами на подлокотниках так и манили утонуть в них.
— Так, — Марк скинул куртку, оставшись в своем кашемировом свитере. Он казался здесь абсолютно своим. — Ты садись. Нет, правда, садись, — он указал на кресло у камина. — Я сейчас все сделаю.
Я осталась стоять у двери, не снимая куртки, чувствуя себя незваной гостьей.
Марк не стал спорить, а просто занялся делом. Его движения были легкими, точными, отработанными. Он присел на корточки у камина, сгреб старую золу. Серый пепел поднялся легким облачком, запах обожженного дерева защекотал ноздри. Марк взял несколько поленьев из поленницы.
Хруст. Он сломал лучину для растопки. А я вздрогнула от слишком резкого звука.
Хруст. Еще одна.
Марк чиркнул спичкой. Огонь вспыхнул — тонкий, золотистый язык света вырвался из темноты и осветил его лицо снизу. Привычная улыбка исчезла. На мгновение его черты стали резче, взгляд — тяжелее. Марк показался мне… старше. Жестче, чем был на самом деле.
Пламя занялось, поленья затрещали. Тени метнулись по стенам, ползли, шевелились, ломали очертания вещей, превращая уютный дом в декорации моего кошмара.
— Вот так, — сказал Марк, выпрямляясь. — Уже теплее.
Он повернулся ко мне и улыбнулся.
— Я сейчас приготовлю ужин. Что-то простое и быстрое. Пасту, например. Ты голодна?
Я не была голодна. У меня свело желудок от страха, но я молча кивнула.
— Отлично.
Марк исчез на кухне.
Я осталась одна в комнате. Огонь трещал. Смола шипела, лопаясь крошечными пузырями. В стенах что-то похрустывало — старое дерево дышало.
Я слышала, как на кухне льется вода. Как Марк достал доску.
Тук-тук-тук. Звук ножа, рубящего зелень. Тук-тук-тук.
Как шаги в «Подвале».
Я тряхнула головой.
Нет! Это просто нож. Это просто лук. Это просто нормальный мужчина, который готовит ужин для уставшей коллеги.
Я заставила себя подойти к окну и отодвинуть штору. Меня встретило черное стекло, а в нем отражалась комната: я, бледная, как смерть, и пляшущий огонь за моей спиной. А за стеклом… За стеклом стоял лес. Стена из сосен. Они не двигались, но от них веяло вниманием. Они наблюдали за мной так же, как и я за ними.
Не знаю, сколько я так простояла, но в какой-то момент в комнату вернулся Марк с двумя тарелками.
— Все готово.
Я полоснула взглядом по аппетитной пасте. Пахло чесноком, базиликом и томатами. Запах обычной жизни.
— Ты так и будешь стоять у окна? — мягко упрекнул он. — Иди сюда, садись.
Марк указал на то самое кожаное кресло у огня. Он помог мне снять куртку. Подождал, пока я, как сомнамбула, пересекла комнату и опустилась в мягкую податливую кожу. Он поставил мою тарелку на низкий деревянный столик. Рядом аккуратно положил вилку и нож, завернутые в льняную салфетку. Даже приборы здесь казались основательными, вечными.
— Ешь, — он сел в кресло напротив с такой же тарелкой. Его улыбка была такой теплой и доброй. — Тебе нужно восстановить силы.
Я взяла вилку. Металл был холодным, а тарелка, наоборот, обжигала теплом сквозь дерево стола. Я посмотрела на Марка. На его спокойное, красивое, заботливое лицо. Как же идеально он все делал: распаливал камин, готовил ужин, утешал нерадивую коллегу.
Марк был идеален. И это пугало меня больше всего.
Глава 21
Шторм
Паста оказалась горячей. И безвкусной.
Запах томатов и чеснока, казалось, завис в воздухе, смешиваясь с дымом из камина. Я сидела за маленьким деревянным столом, заставляя себя подносить вилку ко рту. Металл обжигал губы. Я жевала. Глотала. Но еда казалась воском, мягкой мертвой субстанцией, не имевшей ни вкуса, ни смысла. Каждый кусок застревал в горле, будто тело сопротивлялось самой идее пищи.
Марк сидел напротив, ел с явным аппетитом, рассказывая какую-то легкую историю о мюнхенском профессоре. Его голос звучал размеренно, с ровными паузами, как метроном. Он говорил, а я слышала, как язык касается зубов, как дыхание проскальзывает между словами, как вилка звякает о керамику.
Уж лучше бы Марк снова меня поцеловал. Так, пожалуй, я смогла бы забыть о своих страхах, вновь поддаться обаянию этого красивого мужчины и не трястись от каждого лишнего звука. Но с тех пор, как мы стояли под дождем у клиники, будто прошло сто лет. Он больше не делал попыток. И я не собиралась делать первый шаг, ведь меня все еще разъедали сомнения на его счет.
И все же, если бы Марк попытался…
Мысли об этом быстро улетучились, и я снова погрузилась в оцепенение. Я кивала, смотрела на то, как двигаются губы Марка, но не слышала слов.
Я слышала, как трещит огонь в камине. Хруст. Треск.
Я слышала, как скрипят мои собственные зубы.
— … и он сказал, что это лучшая интерпретация Фрейда со времен… — Марк осекся. — Вероника?
Я застыла с вилкой на полпути ко рту.
— Что?
— Ты слышала?
Я прислушалась. Сначала я уловила просто шепот ветра. Он пробовал дом на прочность, скользил по крыше, касался окон, ощупывал их. А потом, в трубе камина, что-то завыло.
Протяжный, низкий, стонущий звук, будто кто-то тянулся изнутри.
Я вцепилась в