Мы горели вместе, два созвездия, наконец-то нашедшие друг друга на одной орбите.
Только через несколько минут, горячие и влажные от страсти, мы смогли оторваться друг от друга. Его больше тело приподнялось надо мной, перекатываясь. Вадим опустился рядом, тяжело дыша, и притянул меня, укрывая пледом. Огонь в камине все также мерцал, алые угли бликовали, словно замедлившееся сердце ночи, и за окном беззвучно падал снег.
Я лежала в надежных объятиях, положив голову ему на грудь, и слушала, как его сердцебиение постепенно выравнивается. Вадим перебирал мои волосы, и его прикосновения были такими же лёгкими, как снежинки за стеклом.
— Помнишь, что я говорил тебе о красной нити? — он нашел мою ладонь и переплелся с ней пальцами. — Я не верил в судьбу до встречи с тобой. Думал, что человек сам строит свою жизнь, и нет никаких знаков и предопределений. Но теперь... теперь я знаю, что где-то там, задолго до нашего рождения, нас уже связали. И эта нить вела меня через годы, через ошибки и потери, чтобы я однажды увидел тебя, и понял: вот она. Вот та, ради которой всё было.
— Я тоже не верила, — прошептала я, поднимая на него глаза. — Особенно после того, что случилось с Мишей, после Андрея... я думала, что моя нить давно порвана. Что я недостойна счастья. Но ты пришёл и связал её заново, связал наши нити.
— Нет, — он улыбнулся, покачал головой и поцеловал мои пальцы, — она никогда не рвалась. Просто иногда нити путаются, и мы не видим дороги. Теперь я знаю точно: куда бы ты ни пошла, что бы ни случилось, я пойду за тобой. Моя нить — это ты.
Я верила ему.
Верила так, как верят в то, что солнце взойдёт на востоке, а зима сменится весной. И когда его дыхание стало ровным и глубоким, а мои веки налились тяжестью, я в последний раз взглянула на падающий за окном снег.
Там, в темноте, где-то высоко, наверное, и правда танцевали две алые нити, свиваясь в узел, который никогда не развязать.
И я была благодарна небесам и звёздам за то, что одна из этих нитей привела меня к мужчине, в чьих руках я наконец-то перестала быть сломленной и стала просто любимой.
Где-то там, выше облаков, сидит старушка с серебряными пальцами и прядёт бесконечную пряжу.
В её корзине судьбы всех, кто ещё не родился, и всех, кто уже ушёл. Она прядёт и поёт, и песня её стара, как мир.
Когда она дошла до меня, нить едва не оборвалась — слишком много узлов, слишком много боли, слишком много ночей, когда я думала, что всё кончено, много попыток и провалов, страха и вины.
Но потом в её пальцы легла другая нить, его нить, и старушка-судьба улыбнулась.
Она связала нас вместе, затянула узел, подула на него и отпустила в мир.
Теперь мы летим вдвоём, две красные нити судьбы на ладони вечности, и куда бы ни завела нас дорога, мы больше не разнимем рук.
Эта общая нить тянется вперёд, в наше завтра, и на ней ещё столько свободного места, чтобы навязать узлов счастья, чтобы вышить имена будущих детей, чтобы обмотать ею весь дом и всех, кого мы любим.
Я улыбнулась, утыкаясь лицом в шею будущего мужа, а он в ответ пробормотал во сне:
— Яратам сине, Кадерлем...
* * *
Яратам сине, Кадерлем... — Я люблю тебя, моя дорогая
Эпилог: Алая нить судьбы
Миша
3 года спустя
Папа везёт меня по коридору, и коляска катится почти беззвучно, потому что здесь везде мягкий пол, похожий на резину, и колёса не цокают, как дома. Мама даже сказала, что мы вернемся и застелим все ковролином, на что папа поворчал, что пусть делает, что хочет, но только через команду рабочих.
«Береги себя, свет моей души», так он всегда говорит мамочке.
Я люблю, когда папа меня везёт, потому что тогда я могу откинуть голову назад, упереться затылком ему в живот и смотреть на потолок, который здесь светится ровным белым светом, будто его натёрли лунным сиянием.
Но вообще-то я давно умею крутить колёса сам! Мне целых 8 лет!
И руки у меня сильные, доктор Кавасаки говорит, что это благодаря брусьям, на которых я подтягиваюсь каждое утро, как на турнике во дворе, только у нас во дворе турника нет, а здесь — целых три штуки, и все разной высоты.
Недавно мы переехали в бо-о-о-ольшой дом, и совсем скоро сделаем там мне во дворе спортивную детскую площадку!
Я не спорю с папой из-за коляски, потому что, во-первых, он всё равно будет настаивать, он всегда говорит, что ему приятно заботиться обо мне, а во-вторых, когда он толкает ручки, я чувствую себя защищённым, словно за моей спиной вырастает стена.
Вообще, я люблю, когда папа рядом, и не только потому, что он сильный и может поднять меня одной рукой, а потому что он всегда знает, что нужно сделать.
Вот мама волнуется, а он обнимает её, даже не глядя, просто протягивает руку и притягивает к себе, и она сразу перестаёт быть такой натянутой, как струна.
Вот я боюсь, а папа кладёт ладонь мне на макушку и говорит: «Сынок, ты справишься», и я верю.
Я вообще многому у него учусь: как завязывать галстук (хотя я его не ношу, фу!), как строить скворечники, как смешать мыльные пузыри, как держать слово.
Когда-нибудь, когда я вырасту, я тоже буду таким, как папа!
Мама идёт слева, и я поворачиваю голову и замечаю, как она опять поджала губы. Они становятся тонкими и бледными, и это плохой знак: мама волнуется.
Она всегда волнуется перед тем, как доктор Кавасаки зовёт нас в зал. Мы здесь уже целых три недели и ещё неделю до этого жили в гостевом доме при клинике. Папа говорит, что это называется «ди-аг-нос-ти-ческий пакет», и я запомнил это слово, потому что оно длинное и важное.
Целый месяц мы живём тут, в Японии!
Мне здесь нравится: повсюду цветут какие-то незнакомые деревья с розовыми и белыми цветами, а по утрам за окном поют птицы, которых я никогда не слышал дома. Я даже начал учить японский, потому что мы будем еще долго тут лечиться!
У меня есть