— Ты его любишь?
Я выдохнула:
— Да.
Вот. Сказала. Не ему, не Жене, не себе ночью в потолок. Дочери. Лера прикрыла глаза на секунду. Потом кивнула.
— Тогда не убегай от этого только потому, что все вокруг любят считать чужие грехи.
Господи. Да за что у меня такие взрослые дети.
— Откуда ты вообще берёшь эти фразы? — прошептала я.
— От жизни с вами, — пожала плечами Лера. — У нас дома либо драма, либо философия. Иногда вместе.
Я рассмеялась сквозь слёзы. И в этот момент поняла: моя дочь уже всё знает. Не факты, не подробности. Главное. Что я ожила. И что рядом с Максимом это видно даже ребёнку.
Глава 24
Женщины тоже умеют бить красиво
На следующий вечер Кристина решила добить меня публично. Мне написал знакомый организатор культурного фонда, с которым я раньше пересекалась на мероприятиях: «Алина, не хочу влезать, но тебя сейчас очень некрасиво обсуждают на приёме у Савельевых. Там твой бывший, его спутница и пара дам из попечительского совета. Кажется, тебя делают главной темой вечера».
Я перечитала сообщение дважды, потом третий раз. И вдруг совершенно спокойно допила чай. Не истерика, не шок, даже не боль. Ясность. Если женщина приходит в чужой город, в чужой дом, в чужой брак и потом ещё пытается сделать из обманутой жены объект светской разделки — значит, ей давно никто не напоминал о границах. А я напомню.
Я вызвала няню, оставила детей с Женей, надела серый брючный костюм, красную помаду и каблуки, в которых хотелось не ходить, а вершить правосудие. Женя, увидев меня у двери, замерла.
— Ты куда?
— Закрыть один вопрос.
— Какой?
— Женский.
Она медленно поставила чашку.
— Аль…
— Нет, Жень. Не останавливай. Это не истерика. Это хирургия.
Она смотрела пару секунд, потом кивнула.
— Тогда бей точно.
Приём у Савельевых проходил в старой квартире на Патриках, где люди с деньгами и скукой делают вид, что им интересны искусство, благотворительность и друг друга внутренняя глубина. Меня никто не ждал — в этом и был весь смысл. Когда я вошла в гостиную, разговоры притихли ровно на полсекунды, не больше, но достаточно. Я сразу увидела их. Илья у камина с бокалом — красивый, как всегда. Кристина рядом в белом платье с идеальной спиной и лицом женщины, которая уже примерила чужую роль и не заметила, что сцена под ней картонная. И ещё две дамы рядом, одна из которых как раз что-то оживлённо рассказывала, а вторая слушала с тем выражением лица, которое бывает у людей, когда они едят чужую жизнь ложкой.
Я пошла к ним. Медленно, спокойно, так, что никто не мог решить — это скандал или просто очень дорогая женщина идёт через комнату.
Кристина увидела меня первой, лицо едва заметно дрогнуло.
— Алина, — сказала она с плохо скрытой издёвкой. — Какая неожиданность.
— Для тебя — да, — ответила я.
Илья смотрел молча, очень внимательно. Я повернулась к женщинам рядом:
— Добрый вечер. Простите, что вмешиваюсь, но, насколько я поняла, речь шла обо мне. Решила облегчить вам задачу и прийти лично, чтобы не искажали материал.
Одна из дам побледнела, вторая неловко улыбнулась.
— Мы вовсе не…
— Конечно, — сказала я. — Вы просто обсуждали, насколько быстро женщина после измены мужа имеет право снова начать дышать. Очень светская тема.
Илья напрягся, я это видела. Кристина — тоже.
— Алина, — тихо произнёс он. — Прекрати.
Я медленно повернулась к нему.
— Что прекратить? Молчать? Это давно закончилось.
Потом перевела взгляд на Кристину.
— А с вами у нас, кажется, отдельный вопрос.
Она выпрямилась.
— Если вы пришли устраивать сцену, это будет очень… провинциально.
Я улыбнулась.
— Нет. Сцены — это по вашей части. Приходить к дому женщины, чью семью вы разрушали, и пытаться учить её достоинству — вот это был очень сильный номер.
Вокруг стало тихо, слишком тихо.
— Вы сейчас выглядите жалко, — прошипела Кристина.
— Нет, дорогая, — ответила я спокойно. — Жалко выглядит женщина, которая думает, что статус любовницы — это карьерная лестница.
Илья шагнул вперёд.
— Хватит.
— Не тебе решать, когда мне хватит, — отрезала я.
И вот тут в его глазах мелькнуло то, чего я ждала. Не гнев, не раздражение. Стыд. Потому что перед людьми, чей шёпот был ему важен, я больше не была тихой бывшей женой. Я была правдой, которая встала в полный рост.
— Я скажу это один раз, — произнесла я, глядя на Кристину. — Ещё одна попытка обсуждать меня, моих детей или мою работу в публичном пространстве — и я очень подробно расскажу, сколько именно лет ваш «большой роман» шёл параллельно с детскими праздниками, семейными поездками и моими беременностями. С датами. С фактами. С тем самым браслетом на руке моей дочери, если понадобится. Вы меня поняли?
Она побледнела так резко, что даже румяна не спасли. Илья резко выдохнул.
— Алина…
— Нет, — сказала я уже ему. — Всё. Вы оба хотели светской истории? Вот она. Наслаждайтесь.
Я развернулась и ушла. Никто не остановил, никто не окликнул, никто не попытался спасти ситуацию. Потому что иногда тишина после женского удара звучит громче пощёчины.
На улице у подъезда меня ждал сюрприз. Чёрная машина. Знакомый силуэт у капота. Максим. Я замерла на секунду, потом пошла к нему.
— Ты что здесь делаешь?
— Приехал.
Я даже рассмеялась, почти без сил.
— Это уже становится пугающе предсказуемо.
Он посмотрел на меня внимательно.
— Я знал, что ты сюда поедешь.
— Откуда?
— По лицу в офисе было видно, что к вечеру кто-то пострадает.
Я подошла ближе, остановилась напротив.
— И кто пострадал в твоём прогнозе?
— Зависело от того, успею ли я.
— Не успел, — сказала я.
Он скользнул взглядом по моему лицу, по рукам, по осанке.
— Вижу. Значит, они.
Я прикрыла глаза на секунду, потом вдруг выдохнула и шагнула к нему ближе, чем собиралась.
— Я устала быть правильной, Максим.
Он молчал.
— Сегодня я впервые за долгое время сделала что-то не как воспитанная бывшая жена, а как женщина, которой надоело.
— И как ощущения?
Я посмотрела на него снизу вверх.
— Опьяняющие.
Он усмехнулся, совсем чуть-чуть.
— Хорошо.
— Почему «хорошо»?
— Потому что я предпочитаю тебя живой. Даже если от этого кому-то в городе становится очень некомфортно.
Вот за это его надо было официально запретить. Я шагнула ещё ближе, почти вплотную.
— Ты опять говоришь так, что мне трудно помнить, почему я пытаюсь держать дистанцию.
Его голос стал ниже.
— А надо помнить?
Я молчала. Потому